Вон странное выражение появилось в глазах ротмистра, нечто среднее между брезгливостью и жалостью. Чуев полагает, что знает Трубецкого, знает, что князю наплевать на такие абстрактные понятия, как воинская честь, благородство и общее человеколюбие. Это так ротмистр Чуев полагает. Кажется ему.
Собственно, и сам Трубецкой был уверен в этом, но вот сейчас, после слов беспомощной и безоружной девушки, уверенность в этом куда-то исчезла. Засмеяться сейчас и сказать нечто вроде «ничего у вас, милая, не получится». И отправить ее под замок. И не обращать внимания на выражение лица Чуева, на разочарование в глазах Томаша Бочанека… Даже мужики вон неподалеку топчутся, поглядывают украдкой — опозорится барин или глупость сделает?
Хотя не исключено, что все это Трубецкому просто примерещилось.
— Ладно, — сказал Трубецкой. — Я отвезу вас в Москву.
И обещание свое выполнил.
Хотя, конечно, не нужно ему было ехать в Москву.
Нет, выглядело все более чем естественно и достоверно. Парную коляску они нашли в одном из подмосковных поместий, брошенных хозяевами. Александра переоделась в очень пристойное, вроде как парижского происхождения, дорожное платье, даже зонтик от солнца нашелся, придавая картинке завершенность, Томаш Бочанек уселся на козлы, а сам Трубецкой в саксонском офицерском мундире сопровождал их верхом на своем Арапе.
Польская дворянка, дочь поветового маршалка Комарницкого, следовала за Великой Армией, пытаясь найти своего жениха, ее сопровождает младший брат и офицер, служащий в саксонской армии, но поляк по происхождению. И дальний родственник мадемуазель Александры.
В потоке народа, двигавшемся в сторону Москвы, компания особого внимания не привлекала.
А народу было много. Армия, понятное дело. Причем помимо тех, кто двигался в строю, по обочинам шли раненые: с перевязанными руками, головами — все, кто мог двигаться и не желал упускать свой шанс добраться до Москвы. Солдаты бежали из госпиталей и лазаретов, превозмогали боль и слабость… и шли-шли-шли… Кто-то не выдерживал и падал, через него переступали… оттаскивали к обочине и шли дальше.
Вот она — цель похода. Вот оно — богатство, которое только и ждет, чтобы перекочевать в солдатские ранцы. Император говорил, что каждый солдат должен носить в ранце маршальский жезл, но не возражал, чтобы там оказались какие-нибудь золотые подсвечники, или меха, или просто деньги… Сам-то Император свое возьмет в казне русского царя, а вот его верные солдаты — кто где, кто до чего дотянется.
Наполеон обещал привести армию к несметным сокровищам, и Наполеон свое обещание выполнил.
Виват, Император!
Совсем немного осталось до осуществления мечты сотен тысяч человек. Пыль, кровь, жара, голод, болезни и смерти — все позади. Еда, выпивка, богатство — вот они, только нужно ускорить шаг. На всех хватит. Вперед! Вперед!
Маркитанты, всякий сброд, обычно сопровождавший войска в походе, даже дезертиры, старательно избегавшие людных мест, сегодня шли к Москве, к азиатской столице, заполненной богатствами, в которой — слышали? — крыши церквей были обиты листовым золотом.
Добычи хватит на всех — было обещано самим Императором, но лучше, конечно, оказаться в городе в числе первых.
Вдоль дороги двигались и простые крестьянские телеги из подмосковных деревень. Звериным чутьем мужики распознали запах близкой поживы и тоже двинулись к Москве. Кто победит в этой войне — неважно. Какая разница, если есть возможность разбогатеть сейчас? А там посмотрим, как оно все обернется. Может, баре и не вернутся в свои усадьбы и поместья, может, и вправду окажется, что слухи не врут и император французов возьмет да и освободит крестьян? И что тогда без денег и без земли делать? В петлю? А так, если удастся что-то урвать, то и на волю можно.
А если не освободит, то и так ладно будет, с деньгами даже в крепостных можно жить.
И мужики шли. С опаской, в стороне от военных, но направления на Москву держались твердо. Солдаты Великой Армии на крестьян косились, но ничего не предпринимали — зачем? Богатство — в Москве. И нечего терять время, пытаясь отобрать у пейзан их убогих лошадок и нелепые телеги.
В Москву, в Москву, в Москву!
Трубецкой въехал в город еще засветло. Монолитные потоки марширующей армии разбивались в московских улицах на реки, потом на ручейки, потом разлетались в брызги…