Однако то, как госпожа Ганхауз все решила за него и мадемуазель Лулубу, все-таки задело Лепнепя за живое. Да при чем тут "за живое"? При чем это, если речь шла о чисто деловом соглашении? С чего началось, так все и продолжалось: стройный французик с растрепанными волосами продал свою подружку, а Лернер поступает с купленным товаром по своему усмотрению. Он передает его в виде дружеского презента новым деловым партнерам. Вот и все дела. Так, вероятно, на это смотрят госпожа Ганхауз и все остальные участники. Или все-таки нет?
Уж если так трудно оказывается выразить, что там еще примешано, то, наверное, этим можно пренебречь как несущественной деталью хотя бы в силу ее эфемерности и неуловимости. Это эфемерное нечто появилось неведомо откуда, каким-то непостижимым образом. Оно сложилось из каких-то неуправляемых, мимолетных образов, которые, однако же, заняли в сердце определенное место, ибо там чувствовались какая-то тяжесть и беспокойство, вызванное стеснением в груди. Обтянутая голубеньким клетчатым ситцем талия была одним из этих образов, или, например, легкое потрясение при виде красных перчаток, приподымающих дорожную вуаль. Огромные глаза и большой рот на лице цвета эбенового дерева, ее рождение из льдин, реверанс в окружении медведей, интриганское нашептывание Александра, подействовавшее словно горячительное снадобье, бесконечное глазение в пустом закусочном зале. Все это придало тому, эфемерному и незримому, определенные очертания. Однако речь-то идет о чем? О торговой сделке самого бесстыдного толка. Но только не для Лернера, как он понял сейчас, когда, не в силах улежать в постели, мучимый чувством вины и отвращением к самому себе, он наконец встал, оделся и, выйдя из отеля, отправился бродить по сонным улицам.
Переполнявшее его чувство он не мог объяснить никому на свете, тем более госпоже Ганхауз, такой спокойной и рассудительной, да, кажется, даже себе самому. Ему казалось, словно он завоевал мадемуазель Лулубу и после трудного преодоления различных препятствий, включая ее скептическое к себе отношение, в конце концов одержал победу. Ему казалось, словно благодаря его усилиям между ними возникла некая общность, словно француз не отдал ее ему во временное пользование, а отошел в сторонку, поняв, что должен уступить место сильнейшему. Тот факт, что в этом обмене, который, как известно, по-латыни называется commertium, присутствует денежный интерес, в представлении Лернера только усиливал высокий накал борьбы. Как раз потому, что у него не было этих денег, их надо было непременно найти. Тут было то же самое, что происходит при выполнении ритуальных испытаний, которые должен пройти в сказках жених, сватающийся к королевской дочери. Теодор Лернер чувствовал себя перед мадемуазель Лулубу кругом виноватым. Ведь она остановила свой выбор на нем, а ей вдруг подсунули другого, старого англичанина, так что она как бы попала впросак, оказалась перепроданной и обманутой. Лишь теперь она оказалась в глазах света в том положении, в каком, как был убежден Лернер, никогда не очутилась бы, если бы осталась с ним. Волшебные чары были разрушены, и в холодном свете дня все обернулось скверным анекдотом. Красавица была скомпрометирована, потому что поступила великодушно. Какой-то грубый старик полакомится доставленным ему в номер в качестве знака внимания подарком, как полакомился бы виноградинками, отщипнув их желтыми ногтями из полной фруктов корзинки. А господин Теодор Лернер сел в лужу. Он уравнялся с молодым французиком, над которым только что торжествовал победу. Госпожа Ганхауз с неизменной деловитостью занималась текущими делами, и эта деловитость на фоне той цены, какую за нее пришлось заплатить, казалась чем-то чудовищным.
Тут и там ярко светились открытые ночные кафе. Лернера мучила жажда, но он никуда не решился войти и только заглядывал в окна: где-то на большом столе под низко висящими лампами играют в бильярд, где-то молодые люди в шляпах сидят с пестро одетыми женщинами и пьют пиво из больших бокалов в металлической оправе. Из этого общества, которое так ему нравилось, он чувствовал себя исключенным. Они по лицу заметят, что он сделал, вернее, что он допустил. Часа в три или в четыре Лернер вернулся в отель. Он чувствовал себя усталым и печально подумал о том, что совсем другая усталость должна была охватить его к этому часу. Он стал подниматься по лестнице, как будто не заслужил права пользоваться лифтом. Лифт был слышен в номерах, расположенных вблизи подъемной шахты. Может быть, там спит мадемуазель Лулубу, отдыхая после работы.