Теодор Лернер вышел на улицу. Переулками выбрался к озеру. Путь вел прочь от дворца. Чем дальше он от него уходил, тем громаднее казалось строение из разноцветного мрамора — театральные кулисы в лунном освещении. Потянулись виллы с участками на берегу озера. Из-за заборов на улицу смотрели стеклянные веранды, на озеро выходили эркеры.
Вилла "Вальтаре" была отделана под фахверковое здание. При ней имелся длинный участок. В доме не светилось ни одного окна. Наполовину скрытый деревьями, он виднелся сгустком ночной черноты. А вот и боковая калитка, о которой говорила Эльфрида. Все верно, калитка не заперта. Петли даже не скрипнули. Отсюда можно пройти до самого озера, все время оставаясь в густой тени рододендровых кустов. Несмотря на обширность участка, для этого потребовалось сделать всего несколько бесшумных шагов по грунтовой дорожке.
Лернер невольно вздрогнул, вдруг очутившись перед готическим фасадом проступавшего во мраке светлым пятном белого лодочного сарая, служившего одновременно купальней. Дверь отворилась.
— Сударыня? — шепотом позвал Лернер.
Ответа не последовало. Он снова отступил в кусты. Ни за что он не переступит порога, за которым царит темнота. На небе сияли Орион и узкий серп месяца. Со стороны дома послышались голоса. Негромкий женский смех. Затем перед взором Лернера возникло видение. На холмике среди открытой лужайки стояла женщина в сверкающем одеянии, в руке она держала скипетр, увенчанный миниатюрным серебряным месяцем.
26. Властвовать над дальними странами
В надвратной арке одного рыцарского замка, в продуваемом сквозняком каменном тоннеле, висела когда-то голова сказочного коня Фаллады, который, даже будучи обезглавлен, продолжал вещать человеческим языком. В Шверине старый замок, похожий на тот, о котором повествует сказка, давно был снесен и заменен современным, инкрустированным мрамором дворцом, чьи архитектурные украшения зеркально отражались в озере с плавающими по нему лебедями. Наполовину парижский Hotel de Ville[32], наполовину Флорентийский собор — здание герцогской резиденции недаром поразило воображение Теодора Лернера. Вещая лошадиная голова, сообщающая о разных неприятных для властителя секретах, тут явно была бы неуместна, да и наследственные правители Мекленбурга давно уже не только не творили, но даже не помышляли о том, чтобы творить неправедные дела. И, однако же, среди ста комнат дворца была одна, особенно дорогая сердцу герцога, в которой стены были тесно увешаны отрезанными звериными головами, с тех пор как герцог-регент Йоганн Альбрехт поохотился в саваннах и джунглях Восточной Африки. Над камином из стены высовывался располовиненный лев, словно, будучи застрелен, он обрел способность проникать сквозь толстые стены. Похожие на гербовые щиты деревянные доски служили фоном для закрепленных на них голов всевозможных антилоп. Над все еще кротко и пугливо взиравшими оленьими глазами (хотя и стеклянные, они казались одушевленными) торчали, вспарывая воздух, острия прямых и винтообразных рогов, закрученных в штопоры, вытянутых стилетами или тонкими саблями, толстых и лоснящихся чернотой или изящных и точеных. Главное, они были большими. Каждый охотничий трофей свидетельствовал о привольных молодых годах, проведенных на раздолье охотничьих угодий. Желтые слоновьи бивни расположились воротами. Под ними стоял ящик с серебряной насечкой, в котором хранились изысканные ликеры. При всей современной роскоши охотничья комната хранила на себе отпечаток походного, хотя и барского, шатра. На уровне щиколоток скалили клыки четыре тигриные морды. Но, начиная от морды, тигры стелились по полу гладкими коврами, от тел были оставлены одни лишь шкуры. А если бы герцогу пришлось прочесть в любимой комнате что-нибудь неприятное, он имел возможность, разорвав лист, бросить ненужную бумагу в корзину из слоновьей ноги. Здесь все было готово для того, чтобы среди зеленых лиственных лесов и сырых лугов Мекленбурга воскрешать воспоминания о незабываемых охотничьих деньках на лоне сухой и желтой песчаной равнины. После доклада Лернера герцог облачился в "промежуточный" мундир, без знаков различия, и, поглядывая на далеких лебедей за окном и евнухоподобно расплывшуюся морду бегемота у себя под боком, размышлял над вопросом, который равнодушным, можно сказать, даже скептическим, тоном высказал ему камер-юнкер фон Энгель.