Госпожа решила, что матросы говорили о другом чудовище, не о животном.
Это были самые ужасные новости, какие только нам могли сообщить — умерла Теодора. У нее внезапно начался рак груди и распространился по всему телу. Она умерла через несколько недель, держась молодцом и сильно страдая от боли.
Наша печаль смешивалась с болью и странным суеверием. Нам вспомнилось, как первое появление кита в проливе совпало с тем днем, когда Теодора прибыла в город со своим отцом, а потом они с китом погибли в одно и то же время. В день, когда Велизарий и милиция Синих отправились ловить кита и поранили его, у Теодоры началась ужасная головная боль, которая время от времени повторялась. Может, Порфирий был ее духом?
Госпожа Антонина надела траур по Теодоре, позже принесла ей в жертву черного барана и прочитала языческие молитвы. Она говорила:
— Для христианского Бога станут служить множество месс, но Теодора тайно поклонялась и Старым Богам.
Мы продолжили путешествие, госпожа считала, что необходимо сделать последнюю попытку, чтобы Юстиниан, наконец, определился в отношении Италии.
Господа поняла, что император скорбит по Теодоре, он вел себя, как маленький мальчик, чья нянюшка или матушка неожиданно заболели, и он теперь может творить всяческие гадости, какие только ему придут в голову. Он начал увольнять из приходов священников-монофизитов, которых защищала Теодора. Юстиниану было уже шестьдесят пять лет, но он вдруг пустился в «разгул», как бы возместить годы приличного поведения, когда рядом была Теодора. Он оставался таким «живчиком» еще пятнадцать лет. Его агенты постоянно искали на рынках рабов красивых девушек, он приставал к дочерям многих придворных дам Теодоры. Внучке леди Хрисомалло, которая дала ему отставку, он мило заметил:
— Дорогая, ты так напоминаешь свою бабушку! Но она выполнила все, что я от нее потребовал, потому что была обязана это делать.
Юстиниан объявил себя единственным наследником Теодоры и отменил все ее посмертные подарки и завещания, включая огромное состояние, оставленное моей госпоже, и пять тысяч золотых монет, которые госпожа Теодора очень щедро оставила мне.
Сразу после прибытия Антонины, он ее принял, госпожа ему четко и ясно разъяснила, как обстоят дела в Италии. Казалось, его это взволновало. Когда же он узнал, что у Велизария осталось только сто пятьдесят воинов охраны в Отранто, сто человек на защите Россано, а остальные солдаты были убиты или остались в Риме и что Велизарий превратился в бедняка, он даже не пытался скрыть удовольствие от подобной вести. Он сказал Антонине:
— Значит, победитель Велизарий наконец признался в поражении, не так ли? Нет, мы не сможем ему отдать деньги, которые он так глупо израсходовал во время этой кампании. Как можно так трусливо вести войну?! Переезжать из одного порта в другой и прятаться в крепостях, стараясь нигде не вступать в битву? Нарсес, что ты скажешь по этому поводу? Ему нужно было последовать примеру нашего храброго Иоанна — тот ничего не боится. Мы не сможем ему больше послать денег или людей. Этот Велизарий вопит, как ненасытный, говорил царь Соломон: «У ненасытного две дочери: „Два! Два!“» Но вы должны помнить, ибо Соломон считал, что невозможно удовлетворить четыре вещи — преисподнюю, утробу бесплодную, землю, которая не насыщается водою и огонь.[116] Если бы Соломон жил в наше время, он к этому списку прибавил имя князя Велизария. Его тоже невозможно ничем удовлетворить.
Когда он закончил речь, госпожа тихо спросила:
— А как же Италия, Ваше Величество? Вы готовы потерять Италию?
Юстиниан ей ответил:
— Конечно, нет, уважаемая госпожа Антонина, и поэтому мы отзываем твоего мужа оттуда и назначаем более компетентного командира вместо него. Но нам бы не хотелось унижать милого Велизария, и поэтому мы напишем в письме, что его услуги вновь требуются в борьбе с персами, которые снова спорят с нами по поводу владения Колхидой.
Госпожа ему низко поклонилась:
— Как пожелает Ваше Величество. Пусть приказ о том, что его отзывают, будет издан сразу же. У меня нет сомнений в том, что Ваш Главный Гофмейстер, храбрый Нарсес, сможет выполнить задание, которое провалил мой Велизарий!
Юстиниан сделал вид, что не заметил иронии.
— Мы обязательно внимательно рассмотрим ваше предложение.
Юстиниан приказал, чтобы подали пергамент и чернила, и собрался было подписать приказ об отзыве Велизария из Рима, но внезапно положил гусиное перо, которое обмакнул в пурпурные чернила, и сказал: