А с колокольни надвратной церкви не спускали глаз с подступов к воротам, за сигналами же дозоривших следили на всех улицах, выходивших на площадь перед воротами, чтобы мигом вывести ратников, которые до поры до времени укрывались во дворах.
Крымский хан не снизошел до того, чтобы ответить какому-то безродному окольничему, он лишь собрал всех огланов, темников и казачьих атаманов, чтобы распорядиться о подготовке к штурму. Он так и начал свою речь:
– Мы намерены наказать непокорных горожан, а для Хабара изобретем достойную его упрямства казнь…
Намерение хана никому не легло на душу. Штурм – есть штурм. Удачен он будет или нет, одному Аллаху известно, а первыми придется гнать к стенам полонянников. На верную гибель. А это значит – потеря богатства. Кого тогда продавать в Кафе на невольничьем рынке за золото и серебро? Возражать своему хану никто, однако, не посмел. Кроме атамана казаков Дашковича. Да и тот не возражал, а лишь советовал:
– Твое, светлый хан, решение справедливое и угодное Всевышнему. Но можно поступить и так: начнем торги поближе к стенам и каждодневно станем к ним подступать. Незаметно. Городская стража к этому привыкнет. Чего им безоружных опасаться? А кроме сабель для захвата ворот ничего и не нужно ни моим казакам, ни твоим смелым воинам. Отворят они ворота, чтобы впустить выкупленных пленников и приобретших рухлядь, мы на их плечах и ворвемся в город.
– Ты прав, – согласился Мухаммед-Гирей. – Пусть так и будет. Мы еще думаем, чтобы пленники убегали бы из нашего стана. Не много, но пусть сбегут. Тогда мы потребуем их вернуть.
Это уже совсем лишнее и даже вредное, ибо может насторожить подозрительного Хабара-Симского или кого-либо из его окружения, только как сказать об этом хану – разгневается, головы тогда не сносить.
На следующее утро базар, шумный, многолюдный, заработал. Прибывали верхами и на бричках родичи пленных, чтобы выкупить своих из неволи, а, сторговавшись, либо спешили восвояси, либо за крепкие стены города. Богатеи появились, чтобы купить достойные их кошелька украшения, либо приобрести мягкую рухлядь. Рязанцы тоже не дремали, валом повалили на базар, надеясь дешево приобрести нужную в хозяйстве вещь либо одежду какую. Городские ворота фактически весь Божий день не затворялись. В них, кстати, начали прошмыгивать беглецы. Среди них – князь Федор Оболенский. Он-то и надоумил Хабара-Симского установить на стенах близ главных ворот пушки, да ратников держать в засаде.
– Видится мне, не зря базар все ближе и ближе к стене… Не за здорово живешь и ротозеют басур-маны, дозволяя пленникам сбегать. Не коварство ли какое?
– Раскидывал я умишком своим по сему поводу, – ответил окольничий, встретивший князя и устроивший гостя в своих покоях. – Как пить дать станут требовать возврата сбежавших. Я их пока по дворам не пускаю. В монастыре, бедняг, держу. За стенами.
– Разумно. Верно и то, что не дремлешь. Дозволь и мне окольничий, ратников к сече готовить.
– Тебе бы, князь, воеводство взять. По роду…
– По роду, говоришь. Что верно, то верно. Только я так рассуждаю: сумел ты ежели грамоту цареву у татар выманить, не отворил ворот, тебе и продолжать дело начатое. А с меня не убудет, если я тебя уважу. Не обесчестит меня, не унизит.
На том и порешили. Крикнули главного пушкаря Иордана-немчина. Повелели:
– Ночью пушки у главных ворот поставь. Только так, чтобы не видать их было снаружи. Ядер побольше наготовь да зелья. Ратников-пешцов да казаков городовых бери, сколько понадобится.
– Ядра поднесем, не вопрос, только, как я считаю, нужно побольше дроба. Дроб гуще сечет, когда многолюдно.
– Ишь ты! – одобрил окольничий. – Смышленая у тебя голова, хотя и немчинская.
Ночью добрых полдюжины затинных пушек перетащили к главным воротам, приладили их чин-чином к бойницам, чтоб, значит, при нужде не тратить времени зря, а уж после этого убрали их за козырек. Остаток ночи пушкари коротали в надвратной церкви, которую священник держал в это тревожное время отворенной. Специально для укрытия ратников, ради которых и службу в ней служил. Прихожан в те дни в надвратной церкви не жаловали.
Утром, как и предполагали окольничий Хабар-Симский и князь Федор Оболенский, базар начался под самыми, почитай, стенами города. Уж на мосту через ров перед воротами торговцы раскинули свой товар. А товару награбленного видимо-невидимо, полонянников, связанных арканами, бессчетно; ждут-пождут басурмане, когда покупатели повалят из ворот, а тех все нет и нет. Сами татары меж собой рядятся, по рукам бьют, купцов же русских всего-ничего. Не более сотни. Бойчей лишь там, где полон на продажу выставлен. Челночат русские меж связок, выискивая своих, женщины осиротелые сговор ведут с приглянувшимися мужиками, чтоб за выкуп в жены взяли – там радость и горе перемешались густо, не распутаешь.
Час уже миновал, а ворота не отворяются: запретил окольничий горожанам выходить на торжище, и воротники блюдут приказ воеводский неукоснительно, охолаживая настырных:
– Поговори мне! Иль татарве в пособники метишь?!
После такого обвинения кому захочется лезть на рожон?
Продавцы уже начали приглашать горожан, коверкая русские слова. Все громче и громче их крики:
– Выходит! Задарма купишь!
– Жадна душа все найдет!
Вскорости начался разворот как по написанному. Вельможа какой-то подъехал от стана. С охраной. Не так уж и малой. Притихло торжище, низкими поклонами встречая знатного ханского слугу, но вскоре окружили его татары и начали что-то доказывать, жестикулируя руками.
Прислушались те воротники, что на колокольне дозорили, улавливать начали, о чем нойона просят рядовые воины: требуют, значит, чтобы горожане слово держали и на торг выходили, а еще просят, чтобы сбежавших полонянников вернул город, либо выкуп дал. Неужели, доказывают, обуздать непокорных нельзя.
Срочно к окольничему послали известие, и тот не заставил себя ждать. Вместе с князем Оболенским поднялся на колокольню, встал, чтобы не выпяливаться, но видеть и слышать все. Татарский он знал хорошо, поэтому в толмаче не нуждался. Сразу ему стал ясен коварный замысел басурман: сейчас потребуют слово держать в отношении торговли и возврата сбежавших пленников, а когда ворота откроются хотя бы даже для переговоров, татарва тут же повалит в них. «Не устоять!»
Нойон поднял руку, потребовав:
– Пропустите!
Жалобщики расступились, и нойон, подъехав почти к самым воротам, крикнул:
– Именем хана впустите меня! Я хочу поговорить с вашим воеводой!
Верные его нукеры сгрудились за ним полукольцом. Вид у них воинственный, лица пылают гневом. Чуть поодаль, тоже в полукольце, стояли жалобщики, и полукольцо это множилось быстро: к нему липли и торговцы награбленным, и те, кто выставил на продажу несчастных пленников.
Окольничий Хабар-Симский крикнул с колокольни:
– Я слушаю тебя, знатный воин. Можешь говорить.
– Именем хана требую открыть ворота! Мы разыщем беглецов и покинем город с миром.
– Мы сами найдем тех, кто сбежал, и завтра передадим вам. Князя Оболенского я выкуплю сам. Условие такое: только послы подойдут к воротам. Пешие. Как и на прежних переговорах. Близко – никого.
– Открывай сейчас! Ты обманешь, как с шертной грамотой как с согласием на торговлю. Я требую именем хана: открывай!
Последние слова нойона заглушил залп затинных пушек, дроб скосила десятки и нукеров, и жалобщиков, начал сползать с коня и нойон – самый здоровенный нукер подхватил его и, прижав к себе, пустился вскачь к стану. Понеслись за ним и остальные нукеры, топча своих же соплеменников, тоже в панике отхлынувших от городской стены.
«Кто повелел?! – возмутился окольничий. – Теперь штурма не избежать!»
Ратники и добровольцы начали, по приказу Хабара-Симского, изготавливаться к битве на стенах, костровые зажгли дрова под котлами со смолой и водой, но время шло, а устрашающее «Ур-ра-а-а-агш!» не взметало татарские тумены, не гнали нехристи и пленников, чтобы те первыми лезли на стены. Закипела вода в котлах, вспучиваться начала и смола, а в татарском стане тишина. Странно. Очень странно.