Как ни радостно было это событие, печаль все же не покинула усадьбу Воротынских. Печаль и тревога. Она еще усугубилась приездом в Москву Никифора Двужила. Один он приехал, без княжича, что весьма насторожило княгиню. Скрывает, может, что-то, не все ладно с сыном, вот и не привез? Княгиня начала было упрекать его, отчего хоть на недельку не привез (кто узнает, если тайно?), но тот спокойно ответил:
– Не сомневайся, матушка, беды никакой с княжичем не случится. На Волчий остров я его отправил под пригляд Шики.
– Неужели, думаешь, я не соскучилась о дитяти? Сердце разрывается. Покойней мне было бы, если бы под крылом моим он был.
– Вот и поехали, матушка, домой. Не век же тебе в постылом городе сем вековать. Князю не поможешь, а себя мучаешь. За тобой я приехал. И за княжичем Владимиром. А если ты здесь, матушка, да оба княжича, отберет вотчину царь Василий Иванович.
– Прав ты, но давай договоримся так: никуда из Москвы я не уеду, пока с князя царь опалу не снимет. Княжич Михаил пусть водит дружину. Так, видно, Богу угодно.
– Княжича Владимира я тоже увезу. Пусть они вдвоем воеводят.
– Нет! Сына младшего не дам!
Так властно обрезала, что отбила Никифору охоту продолжать разговор. А княгиня, поняв, что незаслуженно обидела верного стремянного, смягчилась:
– Понимаю, ратному делу княжича тебе учить, но пусть подрастет. Пусть пока Михаил один водит дружину.
А еще года через полтора Никифор вновь заявился в московскую усадьбу Воротынских. На этот раз с Михаилом. От горшка – два вершка, а в кольчуге. Тонкая, легкая, а для красы еще и чешуйчатые узоры на груди. Расстарался для дитя воеводы старый княжеский кузнец. Меч тоже по росту. Рукоять узорчатая, серебром чеканена, а ножны обтянуты пурпурным сафьяном, шитым жемчугом. Шелом островерхий с бармицей из серебра, будто кисеей нежной спускавшейся на плечи, уже заметно тренированные, не по годам широкие.
Не кинулся в объятия матери, а чинно поклонился ей, сняв шлем с бармицей, и княгиня поняла состояние воеводы-ребенка, сдержав слезы радости и умиления, подыграла ему:
– Здравствуй, князь Михаил. Милости прошу.
Торжественность встречи нарушил княжич Владимир, отчего-то испугавшийся брата, когда тот подошел к нему. Прижался к няньке и никак не оторвать его от подола. Хныкать начал. Пришлось унести его в детскую.
– Не ласково встретились братья, – сокрушенно вздохнув проговорила вроде бы для самой себя княгиня. – Плохая примета.
– Не накликай беду, матушка. Одному Богу ведомы судьбы людские. Только я так скажу: у князя Михаила сердце доброе, отзывчивое. К тому же – смышленый он. Из ранних. А коль не черств душой да голова на плечах, не станет вредничать, не пойдет на ссору.
– Дай-то Бог, – вздохнула княгиня и спросила: – Долго ли намерены гостить?
Ответил Никифор:
– Воля князя Михаила и твоя, матушка. Если тревожных вестей не получим, можно и подольше.
– Я согласен с Никифором, – кивнул княжич, надел шелом и степенно, как настоящий воевода, уставший от стычек и боев с врагами, стал подниматься по ступеням резного крыльца.
К матери прильнул он лишь тогда, когда они остались одни. В домашней мягкой одежде Михаил не только стал внешне похожим на обычного мальчика, но он словно почувствовал это сердцем, изменился неузнаваемо, ласково гладил руку матери, обнявшей его, а глаза княжича затуманились неожиданными слезами.
– Трудно, Мишенька? – спросила, глотая слезы, княгиня. – Иль свыкся уже?
Михаил всхлипнул, и мать, гладя его по голове, принялась утешать:
– Все образуется. Бог даст, вернется в вотчину свою отец твой, возьмет дружину под свою руку, ну, а пока, сынок, не забывай, что ты – князь, ты – старший в роду, тебе оберегать от поругания вотчину.
Ничего не ответил Михаил, продолжая всхлипывать.
Миновала неделя домашней идиллии, братья подружились, младший уже без страха встречал старшего, когда тот приходил к нему поиграть в доспехах, с мечом и даже с колчаном стрел и луком – княжичу Владимиру особенно нравился колчан расшитый и стрелы с перьями на конце, и когда подходило время оканчивать забавы, нянька едва-едва уговаривала его вернуть колчан брату.
Во время одной из таких игр, когда старший учил меньшого натягивать тетиву и пускать стрелы, а мамки и няньки удивлялись тому, как крохотными ручонками своими тужится княжич-ребенок пустить стрелу в цель, хотя сам едва лишь научился твердо стоять на ногах, и судачили меж собой: «Ратник растет. Сразу видно – воеводою знатным станет. Не хуже отца», – в это самое время на полянку у терема княжича пришел Никифор. И к княжичу Михаилу:
– В удел, князь, спешить нужда. Литовцы малый поход готовят. Вестовой прискакал, двух коней загнав.
– Княгине, матушке моей, поведал?
– Сейчас иду. А ты, князь, облачайся в дорогу. Коня тебе седлают.
Княжич Владимир не захотел отдавать лук и стрелы, как его ни уговаривали, и Михаил махнул рукой.
– Пусть играет. Оставляю.
Короткие сборы, и вот уже к крыльцу подводят для княжича Михаила оседланного коня. Княгиня, спокойная внешне, ласково обнимает сына, затем крестит его.
– Пресвятая дева Мария, замолви слово перед сыном своим Иисусом Христом, чтобы простер он над головой моего чада руку свою. – Еще раз перекрестила. – С Богом, князь! Помни, нынче ты – защитник удела нашего. Не оплошай. Блюди совесть свою…
Поклонился княжич Михаил матери, братцу, которого тоже вывели на крыльцо и который не выпускал из рук ни лука, ни колчана, вовсе не понимая, что происходит, поклонился челяди, высыпавшей провожать юного князя и, опершись на руку Никифора, вспорхнул в седло. Конь терпеливо ждал, когда хозяин разберет поводья и прижмет шенкеля.
Никифор (Двужил, он и есть – Двужил) взял резвый темп, лишь иногда переходя на шаг, чтобы передохнули кони, не обезножили бы, а привалы делал короткие, даже костры не велел разводить. Медовуха с холодным мясом и на обед, и на ужин. Еще умудрялся на этих коротких привалах обсуждать с княжичем предстоящий бой с врагами, да так строил разговор, чтобы толкнуть княжича на размышления, чтобы и тот обмозговывал, какие меры нужно принять для успешного отражения предстоящего набега литовцев.
– Дружиной одной не одолеть литовцев. Малый поход – не татарская сакма.
– Попросим дружины у князей Одоевских и Белевских. Пока они подойдут, встанем на Угре. Продержимся, Бог даст.
– Бог-то – Бог, да сам не будь плох. Насчет дружин ты прав. Еще из Серпухова подмогу попросим. А вот выстоим ли, сомнение меня гложет. Похитрей что-нибудь нужно бы придумать.
И ни слова до следующего привала, хотя он уже наметил план предстоящего боя, а гонцы к князьям-воеводам посланы соратником его Сидором Шикой. В Серпухов Никифор тоже послал гонца (на несколько часов опередит их – и то ладно), но помалкивал об этом и на просьбы княжича: «Ты, Никифор, пошли вперед гонца оповестить князей-соседей», – отвечал:
– Непременно исполню.
И даже покидал княжича, словно спешил выполнить его повеление. На следующем привале, уже под Серпуховом, вновь заговорил с княжичем:
– Не думал, князь, как литовцев встречать?
– Нет, – слукавил Михаил, ибо он перебрал уже много вариантов, о которых слышал от Никифора или Шики, которые те применяли в битвах с татарскими сакмами и литовскими разбойными отрядами, иные видел подходящими, но отмахивался от них, считая недостойным повторять пройденное, а искал какой-то новый ход, но не нашел его. Признаться же в этом не захотел.
– Так уж и не думал, – усомнился Двужил. – Небось, мелькала мысль о засаде, только не ладной показалась, заезженной?..
– Верно, – признался, покраснев, Михаил. – Да и литвины что? Дураки? Или ратники никудышные?
– Кудышные. Что и говорить… А с засадой все же дело спорей пойдет. Прикинь: казаков городовых, ополченцев да со сторож казаков и стрельцов покличем, оставив там малую их часть, вот тебе и добрая тысяча. Подковой ее поставить за Гнилым логом. Втянутся в него литвины, ударить с трех сторон. Из рушниц. Стрелами. А как невмоготу станет, пусть пятятся к Угре. Вот тут дружина твоя в сечу войдет. С дружиной еще и казаков иметь не лишне. Пусть они обоз захватят, что за добром нашим снаряжен. Кони у литовцев добрые. Наверняка и доспехи будут. Литовцы запасливы. Арбалетами, Бог даст, разживемся. Они, ясное дело, послабей наших самострелов, но сгодятся. Еще как!