К заутрене царь Иван Васильевич вышел как обычно чуть ли не первым, молился с прежней усердностью и после службы вел себя по-прежнему, приветливо с окружающими, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.
«Не примет, даст Бог, коварных советов!» – радовался князь Михаил Воротынский, наблюдая за своим кумиром, за своим любимым государем. Теперь у него больше не возникало желания отговориться от дальнейшего следования в Кириллов монастырь, и он начал деятельно готовить, проверяя и перепроверяя, ладьи к отплытию, которое намечалось на завтра.
Случилось, однако же, так, что его искреннему стремлению быть рядом с государем в долгой и опасной поездке не суждено было сбыться. Едва лишь успели они позавтракать, как в монастырь прискакал гонец к князю Воротынскому от Никифора Двужила, и известие его оказалось столь значительным, что Михаил Воротынский поспешил с докладом к царю, не побоявшись испортить ему блаженные минуты отдохновения с любимой своей женой и не менее любимым сыном.
Князь Воротынский сразу заметил, что царь недоволен неурочным его появлением, но вопросил все же мягко:
– Не стряслось ли чего, князь?
– Пока нет. Но вести тревожные. Весьма тревожные. От Крыма угроза. Не мирятся разбойники, что Казань под твоей, государь, рукой.
– Не удивительно это. Рассказывай, какую весть получил.
– Девлет-Гирей, кипя злобой, затевает коварное: готовит тебе, государь, шертную грамоту, предлагая тебе дружбу, сам же собирает тумены для удара по пятигорским черкесам, твоим, государь, друзьям, кому ты грамоту посылал, что станешь их защищать. На украины твои, государь, нынче большой рати не пошлет, но несколькими туменами собирается зорить Рязань, Тулу, Белев с Одоевым и Козельск. Если же дары от тебя, государь, будут, не пустит тогда тумены на твои украины.
– Дарами спокойствие покупать не станем! – сердясь, отрубил Иван Васильевич. – Силой заставим Девлетку хвост прижать! – потом спросил с недоверием: – А не зря ли пугает тебя доброхот крымский?
– Нет. Ни разу еще неверности от него не приходило.
– Тогда так: нужда есть тебе поспешить в Москву. Передашь мое слово Разрядному приказу, чтобы полки окские предупредил и главному воеводе весть послал. А сам – в Одоев. За верховье Оки ты в ответе. Полков не даю, дружинами, да сторожей управляйся. Если уж невмоготу станет, пошлешь гонца главному воеводе в Серпухов.
Вот так, удивительно просто, разрешилось борение мыслей и желаний князя Воротынского. И именно тогда, когда он уже отказался от мысли удалиться в свой удел. Одно лишь осталось решить князю – кто возглавит охрану царя. Подумав немного, предложил:
– Детей боярских, твоего, государь, полка оставляю под руку стремянного моего Фрола Фролова. Деловит, смышлен и службу правит исправно.
– Коль исправно, пусть воеводствует в пути.
Когда Фрол узнал, что остается за князя, так несказанно обрадовался, что Воротынский даже усомнился, разумно ли поступил, передав ему в руки власть, но ничего уже не исправишь, нужно спешно собираться в путь. Благо, Дмитровский тракт наезжен.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Вот уже третий день князь Михаил Воротынский с Никифором Двужилом, Николкой Селезнем и сыном Никифора Космой объезжал засечную линию и сторожи, которые стояли еще прежде того, как Одоевская земля была жалована Воротынскому, и те, которые начал он строить за рекой Упой, но не успел, отозванный Иваном Васильевичем для подготовки похода на Казань. С этой, новой засечной линии, и начал осмотр.
Сторожи стоят – любо-дорого. Крепостицы, а не сторожи. Не тыном обнесены, а городней, да еще с козырьком, где устроены частые бойницы, более для рушниц приспособленные, чем для лучников-самострельцев. Над стенами – шатровая крыша, а по всем четырем углам вежи из двух, а то из трех ярусов. В вежах – пищали затинные.
– Пищали нужны ли? – засомневался князь Воротынский. – И откуда взяли? Не ведаю, чтоб царев Пушкарский двор вам отряжал пищали и пушкарей.
Сразу два вопроса. Один – тактический. Как считал Воротынский, сторожам в осаде сидеть лишнее. Как не упирайся, а конец один – гибель. Стоит ли ловких лазутчиков губить ни за что? Дело сторож сведать о вражеском войске, определить направление его пути, немедленно дать знать о том князю-воеводе, потом уже, по его воле, либо лазутить, либо языков доставлять. И еще одно важное: оборону города усиливать. Заметное подспорье дружине, когда со всех сторож казаки и стрельцы съедутся. А может, что-то новое предложит Никифор? Его выдумка, не иначе. Но Двужил указал на сына:
– Его, князь, пытай. Сторожи он ставил. Они и теперь под его началом. Я старые сторожи в Божий вид приводил, у сына ума заняв.
Вот так проверил Никифор своего сына на прочность и дает возможность князю самому убедиться, достоин ли сын отца.
– Не менял я урочного вашего повеления, – принялся объяснять Косма. – Верно, сторожам нет нужды в крепостице штурма ждать, обретая себе гибель. Только я так рассудил: а ну, нежданно-негаданно ворог подступит? Пока гонцу удастся выскользнуть да весть воеводе доставить, держаться нужно. С пищалями же, князь, спорей дело пойдет. И так еще скажу: городню чуток дольше ладить, зато за козырьком в любую сторону перебегай, где особенно густо полезут. А крыша? Понятно, под ней всегда лучше. И от дождя, и от солнца.
– Но пищали не у татар же отняли?
– Нет, конечно. В Тулу я сбегал. Так, мол, и так. Помогите. Себе же, говорю им, на пользу. Вне урока они отлили. Кружалы еще для ядер дали. Колупы для дроба. Кузнецы твои, князь, теперь сами работают и ядра, и дроб. Зелейный двор тоже свой. А пищалей наготовили не только для новых сторож, но и для старых. Пушкарскому мастерству в Туле же обучили по доброй воле, кто пожелал. Из стрельцов в основном.
Вот так. Все предусмотрел. Молодой, да ранний.
Когда же князь Воротынский поглядел волчьи ямы, сделанные так умело, что не зная их, ни за что не распознаешь, подумал: «Если Никифор свой военный разум сыну передал, замены лучшей старику не сыскать».
Прежние сторожи, что от Поля стоят, тоже перестроены на манер новых. Вокруг – городня. С вежами по углам. Конюшни теплые и просторные, с запасом сена и овса. Дом для стрельцов и казаков ладно срублен, светел и просторен. Для сна – не нары, а каждому своя кровать по единому образцу. Никифор Двужил пояснил:
– Артель столяров сын собрал. А как они на новых все поделали, сюда я их перевел. Лишь на двух сторожах нары остались. Столяры сейчас там. К осени управятся. – И добавил: – Сын мой намеревался еще и на комнаты перегородить, только я отсоветовал. Оно, конечно, по комнатам если – уютней, только, если тревога какая, стучи в каждую дверь. Времени сколько уйдет. А когда все в одной, гаркни только, мертвый на ноги встанет.
– Молодцы, – похвалил князь Воротынский. – Обо всем подумали.
– Мы и службу малость подладили, – осмелев, признался Двужил. – Стоялым головам повелели сменять сторожи чаще, а станицы в Поле слать не от сторож, тем только дозорить у засек, а самим станичным головам. И чтоб смена шла в Поле. В указанных местах. Без разрыва теперь лазутится Поле.
– Не на одном бы месте станицы менять.
– Смекнули. Голова всякий раз место новое определяет. В засаду иначе можно угодить.
Куда как с добром. Теперь стоит только появиться туменам Девлет-Гирея или даже малого войска во главе с каким-нибудь мурзой, ему, князю, сразу станет известно и будет время подготовиться к встрече. Это – радовало. Превосходно, когда беспрерывно станет под оком лазутчиков все Поле. Всю весну и все лето. А вот частая смена на сторожах вызывала сомнение. Месяц, и то срок не велик, а тут – две недели. Ладно ли?
– Помнишь, князь, отписку о земле? Ты же согласился…
Верно, просил Двужил оделить землей всех стрельцов и казаков, отписанных к новым сторожам, поселив их кучно в городках или станицах крупных, чтоб поселение на две сторожи, а то и на три; просил и тем, кто и на прежних сторожах дозорил, подбавить землицы – поддержал тогда просьбы стремянного Воротынский, более того, распорядился, чтобы тем, кого главным смены на сторожах воеводы определят, четей по десять выделили бы добавочно; но разве то доброе дело стало помехой службе?