Сергеев откинулся на траву, и отдышался. Лежать нельзя, замерзну. — Молоточками стучала в висках кровь. Он стянул джинсы, и выжал белье. Бежать в одних носках стало трудно. К тому же дала себя знать рука. Задергало. Вспыхнула тягучая боль. Поползло к плечу нехорошее тепло. Олег разодрал пополам изодранные штанины, обматывая исколотые ступни. — Плевать. Главное идти можно. Вот только куда? Всюду лес. Закрыл глаза, вызывая в памяти карту, и ощутил приятное кружение. Захотелось опуститься на землю и придремать. —
"Чуть-чуть. Немного. И пойду". — Шепнуло измотанное сознание.
— Хрен. — Рявкнул он так, что заверещала встревожено пичуга в густой кроне. — Встал, пошел. Сдохнешь. — Здоровой рукой, что было сил. врезал по скуле. Удар взбодрил. Кряхтя и вздрагивая от боли, двинулся прочь от спасшей его реки.
Подкрались сумерки. Олег, прогоняя отчаяние, попытался запеть что-нибудь, способное поднять настроение. Но кроме речитатива Высоцкого, про густой лес и дальнюю дорогу, ничего не вспомнилось. А вскоре стало совсем не до песен. Ноги начали заплетаться, все чаще, не разглядев в полутьме корягу, или камень норовил грохнуться на землю, усыпанную густым ковром опавших иголок. Худая обувка размоталась, и пропала где то позади. Мошка, почти не досаждавшая на свету, облепила голое тело.
"Херня, прорвемся". — Сергеев шел уже только на морально-волевых. Куда? Вперед.
Уже в полной темноте, не разбирая дороги, выбрел на лужок. То, что это не просто полянка, понял по уколам, от срезанных стеблей. Однако ступни боль почти не чувствовали. Пересек пространство, и в скупом свете молодой луны заметил несообразность. На фоне темного неба, с полоской заката на горизонте появилось нечто. Не камень, и не холм. Что, понять не смог, но уже совсем пропадая в манящем забытье доковылял к бревенчатому строению. Рука нащупала шершавые доски. Он, показалось, изо всех сил, застучал кулаком в дверь. Однако стук вышел так себе. Средненький. Напряжение которым заставлял себя двигаться вперед ослабло, и уже теряя сознание, почувствовал, что дверь шевельнулась, отворяясь.
Глава 3
Сколько лежал в беспамятстве, неизвестно. Временами сознание прояснялось, и тогда видел отблеск багрового пламени на бревнах, чувствовал запах сгорающих углей, слышал мерный стук и звяканье, прерываемое шипением воды. И вновь уходил в забытье, растворяясь в дергающей боли. Приходили неясные фигуры друзей. Склонялся Вячеслав, улыбчиво интересуясь, куда запропал приятель. Падал на угли костра пробитый стрелой Александр.
Разгоняя тени, проносились всадники во главе с рыжебородым главарем.
Но однажды он открыл глаза не чувствуя ни тяжести, ни боли. Сфокусировал взгляд на громадном человеке. В руках здоровяк держал деревянный ковш. Седые, перетянутые по лбу узеньким ремешком волосы, гремящий, словно жесть, пятнистый фартук из толстой кожи. И белоснежная, матерая, бородища. Гигант всмотрелся в раскрытые глаза раненого, и произнес вроде по-русски, но совершенно непонятную фразу.
— Нихт ферштейн — Автоматически отозвался Олег. Что заставило так поступить, не понял. Однако, кузнец, поднял бровь, и на ломаном немецком предложил выпить настой.
— Травник знатный. — Пояснил он на — русском, протягивая ковш. Аль, с руки поити. — Пробурчал хозяин.
— Немчин, значит, будешь? — Поинтересовался он, и тут же добавил. — Даст ист Дойче.
— Я, я — Закивал гость. — Их бин Дойчланд. Дальше разговор шел уже на немецком. Причем язык кузнец знал гораздо хуже Сергеева. Он то и дело чесал в затылке, и, забывая слова, переходил на родную речь.
— Счастье твое, немчин, что к языкам я способен. — Пояснил собеседник не надеясь, что больной поймет его. По младости лет на Ладоге с вашими изрядно пришлось. Как же тебя в наши края занесло?
Он повторил вопрос, уже на ломаном языке Шиллера и Гете.
Слово "турист" хозяин понимать отказался. Олег кое как заменил его на "путника". На ярмарку в Новгород ехал. Подыграл Сергеев.
— Надо-же было тебе на князя нарваться. — Невнятно посочувствовал коваль раненому. — А неча по лесам шастать, человеку полагается в дому жить.
Тем временем душистый отвар начал действовать, погружая пациента в дремоту.
— Спи. Завтра вконец оздоровишь. Тогда и потолкуем. — Удовлетворенно кивнул головой лекарь, забирая пустую посуду.
Видимо привычка разговаривать с собой так крепко въелась в его натуру, что даже отойдя от засыпающего он продолжал говорить, словно заканчивая беседу.
— Ишь, налетел. Шум, гам. Не видал-ли, беглого? Нет, баю. А сам думаю. Мне подручный нужон. Егорка уже с луну как пропал. Беляк ляжет, кто меха дуть станет? А тебя подлечу, да к делу приставлю. Вот и наказ успею в срок сладить.