– Полк, бегом!
Сброд, иначе их нельзя назвать, с трудом побежал по полю.
Мы с новоявленным полковником поскакали рядом на конях.
– Полк! Стоять! Разом поворот налево!
От этой команды случился массовый завал. Призывники стали натыкаться друг на друга и повалились в грязь, образуя безразмерные кучи.
– Поймите, дурни, – не выдерживаю я, встревая в учебный процесс, когда с горем пополам восстанавливается относительный порядок. – Вы падаете оттого, что по команде «стоять» кто-то сразу останавливается, кто-то продолжает бежать и натыкается на спину остановившегося, оттого вы и падаете. Поэтому, чтобы этого не случилось, в следующий раз, как услышите команду «стоять», каждый из вас делает два шага, одной ногой, второй, и останавливается, замирая на месте. Далее слушаете новые команды, что вам надо сделать: повернуться направо, налево, перейти на шаг, лечь на землю или подпрыгнуть, все, что скажет ваш командир.
– Правильно княжич говорит, – поддержал Клоч, – если вы так завалитесь перед лицом врага, не сохранив строй, – вас всех мигом перебьют, не успеете и глазом моргнуть!
Попрощавшись с полковником, я напоследок ему сказал:
– До начала лета боевого оружия получить не сможете, кроме луков-однодревок, но они от тисовых будут сильно отличаться.
– Видел я, княжич, эти твои саженные луки. На конях с такими, конечно, не повоюешь, а вот пешцы с ними управляться смогут, – спокойно отреагировал на мои слова Клоч. – Пока рано им оружие настоящее выдавать, а то поубиваются. Бывалые дружинники, назначенные сотниками или, по-твоему, ротными, и те приноровиться сразу к твоим тактическим построениям и перестроениям не могут, что уж о смердах говорить!
Хоть Клоч и был изрядным балагуром, но прекрасно понимал, когда и с кем шутить, а когда этого делать лучше не стоит. Парень явно дружил с головой, и ему было интересно все новое и необычное, а такого добра вокруг меня было хоть пруд пруди. Командирами второго и третьих учебных полков я поставил десятников Бронислава и Малка, а их заместителями Аржанина и Твердилу. Штатные должности девяти комбатов и двадцати семи ротных заняли рядовые гридни князя.
– В следующий раз привезу вам трубы и барабаны. Трубами будете команды дублировать, а под барабаны будет удобно ходить в шаг, при плотных построениях.
– Вот это дело, княжич! Привози побыстрее! – обрадовался Клоч.
– Ладно, бывай, полковник! – особо выделил новое звание Клоча в моих войсках.
– Да какой там полковник, Владимир Изяславич! – смущенно махнул рукой Клоч, но новое звание ему явно нравилось, хоть это он и пытался скрыть.
Вообще, первый месяц выдался тяжелым не только для меня, но и для дружинников-командиров, приноравливающихся не только к новобранцам, но и к новым требованиям, предъявляемым к их подготовке. Не обошел своим вниманием и теоретическую подготовку, раздав им специально выточенные деревянные «учебные кубики», каждый из которых обозначал человека (например, пикинер, взводный, вестовой и другие) или целое подразделение (например, рота, батальон, полк). Переставляя по столу эти кубики, «офицеры» учились разворачивать маршевые колонны в роты, батальоны и полки, уяснять для себя иные перестроения и движение подразделений на поле боя.
Ну, а особенно тяжелым, что вполне естественно и объяснимо, прошедший месяц стал для оторванных от сохи землепашцев. Это, в общем-то, не было для меня новостью, так бывает во всяком новом деле. Рано или поздно тело призывников адаптируется к новым нагрузкам, у кого это не произойдет – тех просто спишем. А вот переформатировать в нужном ключе голову у бойцов – задача намного сложнее. Ведь воин мыслит совсем не так, как крестьянин, и знания ему нужны совсем другого рода. Для успешной перестройки психики нужно особое, пограничное состояние сознания. По своему опыту я знал, что быстрее и эффективнее всего подобное душевное состояние достигается на войне или при тягчайшем психофизическом изнеможении. Мой жизненный опыт утверждал, и я с ним благоразумно соглашался, что именно тогда, когда тебе приходится себя ломать, превозмогая вся тяготы, не только закаляется твой характер, но и меняется само мышление, отношение к жизни, восприятие мира. Без этого внутреннего перелома весь распорядок службы, все хитрые перестроения просто не приживутся. А вдалбливаемая служба и вся военная наука в должной мере не въестся в кровь, и толку от нее будет х… да не х…! А значит, в экстремальной ситуации боец не осмысленно, отринув всю ратную науку, будет действовать лишь на вложенных в него природой животных инстинктах. Поэтому на войне сходные по численности и вооружению ветераны всегда бьют не нюхавших пороху салажков. Но весь трагизм ситуации в том, что времени на получение боевого опыта у нас просто не оставалось! И если быстро не удастся создать действующий военный механизм, то уже через четыре-пять лет монголы просто придут, увидят и победят. Поэтому лично для меня война уже началась, и я не разводил попусту сопли, требуя от дружинников тренировать пехотинцев жестко и решительно! Не брезговал даже травмоопасными учебными боями. Необстрелянные бойцы хотя бы в них могли набраться хоть каким-то суррогатом слабого подобия так необходимого им военного опыта. Альтернатива пролитию крови только одна – пролитие ведер пота.