Всю важность групповой идентификации одними из первых осознали еще древние римляне. Легионер наиболее эффективно действовал в бою, будучи в своей центурии и особенно в рядах своего родного контуберния – отделения из восьми человек. Простой легионер проводил вместе со своим отделением годы и десятилетия своей сознательной жизни. Они жили в одной комнате в казармах, скидывались на покупку продуктов, готовили и ели из одного котелка, проводя вместе сутки, месяцы и годы напролет. А потому неудивительно, что и в бою легионеры дрались в первую очередь за своих друзей, во имя их жизни и здоровья, а уж потом за трофеи, за империю или общее дело – республику. Всю важность сохранения и дальнейшего развития в рядах легионов боевого братства мудрые римляне осознавали не только на интуитивном уровне, но и на вполне практическом. Недаром, для обозначения единства солдат появились такие эпитеты, как «коммилицио», «комманипуляри» и другие. И случаев, где в самых ярких красках проявлялось это самое пресловутое боевое братство, в римской истории не перечесть!
Увы, но у нас сейчас в этом плане все намного сложнее. В русских городах с их неупорядоченными и не слаженными городскими полками у ополченцев дело было швах и с точки зрения их управляемости, а также чувства локтя. Впрочем, сложно ожидать чего-то большего от вчерашних мирных ремесленников или от простых рабочих. И не ожидали князья от этих городовых полков особых подвигов. Используя их в лучшем случае в качестве массовки, а в худшем – в роли пушечного мяса, заслуженно отводя «первую скрипку» слаженным княжеским и боярским дружинам.
Но с моим появлением колесо истории стало проворачиваться, мягко говоря, несколько иначе. Уже сейчас мои батальоны совсем не походили на мальчиков для битья. Конечно, спешенной дружине равнозначного численного состава они на данный момент еще уступят, и то прежде всего по причине отсутствия положенного им штатного вооружения, но уж с городовыми лапотными ополченцами даже сейчас их было бы грешно равнять.
На встречу со мной, действуя через княжеского тиуна, напросились немецкие купцы. Я этих немчин еще ни разу не видел и, соответственно, не общался с ними, так как в прошлом году этих заморских купцов в Смоленске попросту не было. С их слов выходило, что прошлым летом они вели торг в новгородских и суздальских землях, а теперь очень сожалели, что обошли своим вниманием Смоленск, а в особенности торгово-производственную компанию смоленского княжича, выпускающую новые, необычные товары и прочие диковины.
Четверо купцов, войдя, низко склонились, сняв при этом с голов шляпы, украшенные перьями, изящно помахав ими по дощатому полу моего кабинета.
– Счастливы видеть тебя, Владимир Изяславич, достойный наследник великого смоленского князя, – заговорил на вполне себе чистом русском языке старшина торговцев. – Мое имя – Иоанн Варендорф, я и мой товарищ, купец Бирель, – он указал на стоящего справа от него субъекта, – есть ганзейцы, в переводе по-вашему заморские торговые гости из Вендской земли, города Любека. Господа ганзейцы Дитмар и Рейнтар есть купцы из городов Дортмута и Сеста. Все мы есть подданные нашего благословенного императора Священной Римской империи Friedrich II von Hohenstaufen, – имя своего правителя протоганзеец произнес на немецком.
– Приятно познакомиться, господа торговые гости. Чем вы торгуете?
– Мы имеем свои склады в Смоленске, на немецком подворье, – важно приосанился Иоанн. – Там есть вдоволь германского сукна и холстов, славного рейнского вина в бочках, доброго германского оружия, железа и других искусных изделий из золота и серебра. У нас есть также медь, свинец, оловянная посуда, минеральные и растительные краски.
– Ясно, – произнес я с видимым безразличием. – Что вы покупаете?