В деревянном поддоне укрепляли стержень, вокруг которого рядами укладывали чугунные пули (30–40 штук), обмотанные сверху просмоленной веревкой – так изготовляли нашу «вязаную» картечь. Во время полета от сопротивления воздуха оболочка лопалась, и пули осыпали площадь в несколько десятков квадратных метров. Эффективная дальность вязаной картечи достигала 600 метров.
Пробовали стрелять и дальней картечью с особыми сферичными чугунными пулями. Дальняя картечь имела меньше пуль, по сравнению с ближней, но эти пули были большего диаметра и веса, понятно, что и летели они дальше. Рассеиваемость дальней картечи была куда выше вязаной картечи, что существенно снижало кучность стрельбы. Наши опытовые стрельбы показали, что эффективная дальность ближней картечи – 210–430 метров, а дальней – 430–750 метров.
Производя картечные выстрелы, орудия окутывались белыми облачками, вздыбливая, пролетев сотни метров, множественные фонтанчики земли, дырявя и разламывая деревянные щиты, имитирующие строй противника.
Заряжание в нашей полевой артиллерии производили только картузом, который с помощью пробойника досылали до дна ствола. Картузы представляли собой мешки из ткани, в которых внизу находился заряд пороха, а сверху – картечь, ядро на поддоне или разрывная граната.
Перед выстрелом брали протравник, прочищали им затравку и одновременно протыкали ткань картуза. В отверстие вставляли скорострельную трубку с порохом внутри. Ее поджигали тлеющим фитилем, зажатым в пальнике на длинной ручке. После выстрела орудие чистили банником, дабы загасить тлеющие остатки пороха с картузом и снять часть нагара в стволе. По завершении стрельб драили канал специальной «трещоткой», выглядевшей как скребок из двух половинок. От тщательности чистки зависел срок службы орудия. При необходимости вытащить заложенный заряд применялся «пыжовник» – этакий спиралеобразный штопор на длинной ручке.
В Смоленск из Гнёздово я возвращался на лодье водным путем, в благодушном настроении любуясь проплывающими за бортом пейзажами. Храмовая застройка левобережных днепровских круч начиналась за 3,5 километра от города и тянулась длинной вереницей до самой столицы и даже выплескиваясь за ее восточный пределы. Сначала в устье реки Кловки взору открывался высокий и острый силуэт храма Троицкого монастыря. Далее, ближе к городу, над самой поймой в устье реки Смядыни находился ансамбль Борисоглебского монастыря, где, кроме большого храма, была построена вторая, Васильевская церковь. Выше по Днепру на Свирской горе располагался княжеский двор с величественным придворным храмом Архангела Михаила. Чуть далее с противоположной стороны Днепра виднелась моя дворовая Борисоглебская церковь – главный храм Ильинского конца. А напротив Заднепровского острога хорошо просматривался вольно раскинувшийся на холмах окольный град Смоленска, поражая зрение обилием луковок церквей. Но и здесь храмы не заканчивались. К востоку от Смоленска, вверх по Днепру стояли церкви в устье реки Рачевки и за 2 километра от города на берегу реки Протока возвышался еще один огромный монастырский храм. Всего этот грандиозный архитектурный ансамбль тянулся вдоль Днепра на протяжении около 6 километров, создавая обманчивое впечатление огромной величины города, внушая всем речным путникам мысль об его многолюдности, силе и богатстве. И глядя на всю эту красоту я больше думал о том, что эти красивые фасады с красочными обертками на самом деле являются потемкинскими деревнями, за которыми скрывается серость и нищета.
Но я надеялся, что зрелище, внушаемое этими величественными видами, вскоре уже не будет казаться пустым миражом. Работая день за днем, месяц за месяцем, я понимал, что несколько портящие общий пасторальный вид дымящие металлургические трубы моих заднепровских заводов возвеличивали на практике Смоленск сильнее, чем все эти храмы, вместе взятые. Колосс на глиняных ногах рос и обретал мощные стальные корневища, которые должны будут выдержать все ураганы и прочие невзгоды.
А в Смоленске меня уже поджидали гости из Новгорода.
– Вот, Владимир Изяславич, мой давний новгородский знакомец, Макар Климятич, входит в купеческое товарищество «Ивановского ста». Занимается бортным промыслом, скотоводством, ну и отдает деньги в рост. Владетель четырех сел, – представлял новгородца глава совета директоров Ростдома Юрий Захарьевич.
Макар Климятич, мужчина лет тридцати пяти, одетый в богатый, вышитый позолотой, кафтан встал и поклонился со всем уважением.