Вместе со мной на ознакомительную экскурсию в монастырь, выполняя представительско-охранные функции, поехали три дворянина и четверо широко зевающих из-за пропущенного послеобеденного сна княжеских дружинника.
Первое, что бросилось в глаза еще при подъезде к монастырю, – это возвышающийся над монастырским селением золоченый крест церкви Святых Бориса и Глеба. Архимандритом Борисоглебского (Смядынского) монастыря был владыко Валерьян, не так давно сменивший почившего Феодосия – прежнего монастырского настоятеля. Местный церковный босс, довольно молодой, приятной внешности мужчина, примерно возраста Христа, встречал нас у монастырской речной бухты. Уж каким образом он узнал о приезде к нему незваных гостей, для меня осталось загадкой.
Перекрестившись и вручив подбежавшим служкам своих коней, «паломники» вошли внутрь Святых врат. Мне и сопровождающей мои персону кавалькаде пришлось спешиться и далее медленно брести в компании с архимандритом, по пути неспешно обозревая окрестности. Эта прогулка проходила под непрерывный аккомпанемент негромкого и слегка простывшего голоса архимандрита. Всё, на что я бросал свой взгляд, тут же отцом Валерьяном комментировалось. Архимандрит поведал мне много нового об этом величественном, шестистолповом трехапсидном крестовокупольном храме.
Неспешно ведя великосветские беседы, мы посетили княжескую галерею-усыпальницу. Вотчий княжеский храм изначально был задуман как место упокоения потомков Ростислава и их семей, как мавзолей Ростиславичей. Кроме них Давидом Ростиславичем из Вышгорода сюда были привезены деревянные гробницы святых братьев Бориса и Глеба, в честь которых, собственно говоря, Смядынский монастырь получил свое второе название – Борисоглебский.
Обследовав некрополь и храмовые внутренние помещения, поставив свечки и помолившись в еще одной малой церкви, Васильевской, расположенной здесь же, на монастырской территории, мы с Валерьяном наконец-таки вышли на свежий воздух, пройдя сквозь монастырские ворота.
Пока я крутил головой, рассматривая открывшийся пейзаж, мы незаметно миновали чернеющие, еще не засеянные огороды, предназначенные под посадки столь любимых смолянами капусты и репы. Сразу за огородами находилась небольшая деревянная поварня, в которой варили капусту, выросшую на этих самых огородах, а также деревянные погреба, где вышеназванный продукт хранили в квашеном и свежем виде. Около огородов раскинулись кельи, где жили, по словам архимандрита, «старец огородник да детеныши».
Наконец, сделав кругаля по окрестностям, процессия, ведомая архимандритом, вернулась к монастырским Святым вратам.
– Здесь мы селим гостей, кои приезжают на монастырские ярмарки, – проинформировал архимандрит, указав на гостиный двор, и с намеком продолжил: – Если, княжич, не побрезгуешь, то можешь здесь с дорожки отдохнуть и вкусить скромную монастырскую пищу.
– Некогда, честной отче, – ответил я не раздумывая, сразу же уловив посмурневшие лица дружинников, – меня больше монастырское хозяйство интересует.
– Небось плинфы наши? – хитро прищурился архимандрит.
– И они тоже, но давай, отче, все по порядку, вон там, – я указал на стоявшие рядом с гостиным двором здания, – что у вас?
– Амбары для хранения ярмарочных товаров, справа конюшни, куда ваших коней уже отводят, а рядом две житницы, в одной из них хранят овес, в другой – седла, узды, подушки, попоны, косы, полсти, вожжи, – перечислял архимандрит, слегка расстроившись по стынущему на гостином дворе так и невостребованному полднику.
– И какими же товарами вы на своих ярмарках торгуете и откуда их берете?
– Не берем, а сами делаем, – с гордостью ответил архимандрит, – а товары наши не хитрые, но всем нужные. Мастерят наши монастырские умельцы и ремесленники-холопы из глины плинфы и горшки, а из дерева – сани, телеги, оси, дуги, оглобли, колеса и всякий иной санной и тележной запас. Вот ентим всем, с Божьей милостью, и торгуем потихоньку.