— Кто это тут у нас? — Неожиданно прозвучал голос над ухом дёрнувшегося к окну паренька.
— Ай! — Вскричал он от боли, когда его сперва задержали за руку, цепко в неё вцепившись, а потом вывернули ухо. — Отпусти, дяденька, — попробовал тот надавить на жалость, забыв, что он ворует не у обычного человека, а у вора, такого же, как и он сам. — Отпусти. Меня нельзя бить. Я ещё маленький. Тебя накажут! — Визжал он.
— Маленький, говоришь? — Жутко улыбнулся Сенька Шалый, показав свой щербатый рот. — Что ж ты маленький воруешь у честных людей?
— Вы то и честный? — Хмыкнул мальчонка, к которому возвращалась его вечная уверенность, граничащая с дерзостью.
— Хо, — хмыкнул мужик. — Выходит, знаешь, кто я и всё равно полез? — Стал вертеть пацана Шалый, осматривая. — Беспризорник бывший? — Кивнул он своим мыслям. — Что же ты не в школе?
— Да ну её! — Надулся пацан, словно курица. — Там нас и за людей не считают. На горох ставят и всё норовят мокнуть носом в навоз, ставя в пример других ребят. Этих домашних, — скривился он обиженно, шмыгнув носом.
— Каких таких домашних? — Заинтересовался каторжник. — Здесь же все или каторжники или холопы. Других нет, — удивился Шалый.
Отвечать мальчишка не хотел, и пришлось его встряхнуть. Только тогда он заговорил.
— У них есть родители, — задушено вымолвил мальчонка, давя злые слёзы. — Потому домашние.
— Ох, ты и дурачок, — грустно улыбнулся основательно побитый жизнью мужик, подорвавший своё здоровье на шахтах с ураном. — Пойдём ка посидим, почаёвничаем, и я расскажу тебе, какого это попасть на каторгу за воровство, может ума и прибавится, — показал он себе пальцем в рот, где не было зубов, а потом на обвисшую как у старика кожу, зернистого, серого цвета. — Заодно поведаешь мне, зачем это тебе деньги понадобились, раз решился на кражу. И не первую, как я погляжу, — подобрал каторжник с пола бутылёк с маслом.
— Здравствуй, мама, — присел я на колени у надгробия в лесу, рядом с весёлым ручейком и провёл по холодному камню рукой. — У меня всё хорошо, — стал я рассказывать ей обо всех своих горестях и радостях, чувствуя, как глаза начинает предательски щипать. — Вот так. Её зовут… и она называет меня папой. Представляешь? — Улыбнулся я, вытерев слезу. — Я уже привык и даже не вздрагиваю, когда она так ко мне обращается. Говорит я хороший, хоть мы с её мамой и ругаемся постоянно. Не на людях конечно. Наедине, — смахнул я прошлогодние листья с каменной плиты, закапанной моими слезами. — Друзей у меня так и не появилось. Один я в этом мире, ма, — перехватило у меня дыхание, и я не мог сказать ни слова, словно ком в горле встал. — Прости ма. Плохой из меня сын, да? — Жалко улыбнулся я, подставляя лицо по весенне-тёплому ветерку. — Пойду я, — тяжело выдохнул я, заметив Жука, что встал в сторонке и ждал, как я закончу. — Не волнуйся. Я ещё приду, — ещё раз положил я руку на камень и, огладив его, поднялся с колен, поспешив к ждущему меня Михаилу.
— Привет, — кивнул я своему самому верному человеку по пути в посёлок при ферме, что продолжал разрастаться как на дрожжах.
Шёл, не оглядываясь, хотя хотелось. Эх. Не зря я велел поставить могилку маме на нашем кладбище. Теперь хоть есть где душу отвести. Есть, кому всё рассказать, неловко вытер я слёзы рукавом, посмотрев на Михаила, что отвёл взгляд, делая вид, что не заметил моей слабости.
— У нас очередная проблема, — заговорил он, стоило нам отойти подальше от кладбища.
— Что теперь? — Закатил я глаза в раздражении.
Вот и думай, стоило ли возвращаться из леса, чтобы каждый день, словно в постоянном аврале решать проблемы? Хорошо хоть у меня есть жена, жалко улыбнулся я про себя. Она уже знает тут всё лучше меня, и многие проблемы решаются по её мановению руки. Но не все, не все…
— Человек от нашего закупщика мха прилетел.
— И что ему надо? — Удивился я. — Май на дворе. До первого урожая ещё месяц. Нам пока просто нечего продавать.
— Он по-другому поводу, — отмахнулся Михаил. — Его хозяин, управляющий торгового дома «Заря», Геннадий Аркадьевич, спешит раскланяться и…
— Хватит наводить политесы! Давай к делу, — раздражённо прервал я его, перепрыгнув коровью лепешку прямо на дороге, взлетели с неё толстые мухи, от которых пришлось убегать. — Блин, — отмахнулся я от жирной цокотухи, так и норовившей залететь мне в рот.
— К делу, так к делу, — кивнул Жук. — Он извиняется и просит сообщить, что не сможет и дальше скупать наш товар.