Засветло, на рынок друзей отвел Аким Болотов. Там их встретил Мирошка — Хасан. Показав на огромную кучу никогда не убиравшегося верблюжьего и лошадиного навоза в конце огромной торговой площади, он наметил им фронт работ:
— Видите гору дерьма. Ее и уберете. Ваша задача погрузить все это на телеги, которые вот-вот начнут подходить! Вилы и лопаты возьмете в мазанке сторожа, которая находится сразу за этой горой!
— Это все нам двоим? — удивленно спросил его Васька. — Тут же работы немеряно!
— Вам, вам! — подтвердил Хасан.
— Да-а! — вздохнул за их спиной Болотов. — А я думал у вас будет хоть небольшой перерыв от нашей смурной жизни!
Друзья угрюмо смотрели на двухсаженную гору навоза.
— Держитесь! На том свете все отдохнем! — попрощался с ними Аким.
С рассветом пошли телеги, и друзья едва успевали наполнять их навозом. А потом, мимо них надсмотрщики стали гнать живой товар, связанных одной веревкой за шеи, мужчин-рабов, по десять человек в связке. Женщины шли без веревок, торговцы боялись подпортить товар. Пленников было бесчисленное множество. Вступивший на престол хан Ислам Гирей, по указке турецкого султана, совершил набег на литовские земли уведя в полон более 35 тысяч человек. Пленниками торговали оптом на площади у восточной стены авред-базара, на которую привели для работы Андрея с Василием.
— Это новые невольники, простые, бесхитростные, только что пойманные! — кричал с одного конца базара один торговец, привлекая покупателей-посредников арабов, персов и сирийцев.
— Это не московиты, которые только и думают, как им сбежать! — вторил ему второй торговец с другой стороны.
Покупатели едва успевали уводить купленных оптом рабов. Дальше их погонят в Кафу, где погрузят на корабли, отбывающие в разные части обширной Оттоманской империи. Пригоняли и штучный товар. В сопровождении янычара, продавец, очевидно турок, привел на базар необыкновенной красоты златокудрую молодую женщину с грудным ребенком. Возле него сразу же собралась большая толпа покупателей. Друзья, привлеченные красотой юной матери наблюдали, как долго не редела она. Видно, продавец заломил за свой товар сногсшибательную цену, а те, кто хотел обладать им, пытались сбить ее. Наконец, остался один покупатель, средних лет, сухой, невысокий, с коричневым лицом араб. На голове его ослепительно белела чалма, украшенная крупным изумрудом, а из-под полы синего, стеганого серебряными нитками, шелкового халата выглядывали загнутые носки расшитых золотом сапожек. Он еще долго продолжал торг. До Андрея и Василия доносились отрывки фраз женщины, умоляющей торговца и продавца о чем-то.
— Кто она? — спросил Василий у Андрея. — Вроде бы по-русски говорит, а ничего не понятно!
— Полька она! — пояснил другу княжич. — На польском языке говорит!
Вновь подошли возы и друзья, занятые работой перестали обращать внимание на происходящее на площади. Внезапно, гудение толпы разорвал истошный крик женщины, молящей о помощи и хватающий за самое сердце. Это кричала юная мать, из рук которой янычар вырывал ее дитя. Очевидно покупатель, приобретая красавицу для себя, не хотел брать ребенка. Андрей вовремя схватил Василия за руку, неосознанно сделавшего несколько шагов в сторону плачущей матери.
— Ты, что? Забыл, кто ты есть? — напомнил он ему.
Тем временем слуги араба поволокли к выходу с базара, упирающуюся, рвущуюся из их рук к ребенку мать, а янычар с плачущим ребенком направился в сторону друзей. Он шел не к ним, а в платановую рощицу, которая начиналась сразу за хижиной сторожа. Опять подошли телеги. Друзья продолжили свою работу. Ваську, увлекшегося погрузкой навоза на телегу, вдруг, кто-то резко дернул назад, схватив за старую, рваную однорядку. Повернувшись, он увидел перед собой янычара, сующего ему лопату и что-то бормочущему на своем языке.
— Я не говорю на турецком! — пытался отбиться от лопаты Василий, но это ему не удалось. Мало того, страж турка, зрелый, испытанный в боях воин, обладал недюжинной силой, потому, что легко, как пушинку поволок сопротивляющегося юношу по направлению к рощице. В рощице, Ваське сразу стало понятно, зачем он понадобился ему. На прошлогодней листве, у платана, лежал мертвый младенец с размозженной до неузнаваемости головой, а с пятнистого ствола дерева, стекала яркая кровяная полоса. «Это он его за ножки и головкой об ствол! — молнией мелькнуло в мозгу. — А меня притащил сюда, чтобы я его закопал!».