Катерина… Кстати! В этом городе даже есть целая площадь, названная в честь неё: «Екатеринаплатц»! И расположена эта площадь там, где в мире писателя, находится Александрплатц. Собственно, это она же и есть, с той только разницей, что не было в этом мире никакого Александра. Романовых тут вообще на Троне не было — Рюриковичи власть не теряли. Так-то, Романовы — Боярский Род, здесь имелись. Но к Трону бы их никто близко не подпустил, так как среди них даже ни одного Пестуна не выросло, не то, что Богатырей. Витязи были. Пестунов и Богатырей — не было. Они, с такими данными, даже до Князей не дотянулись, не то, что до Царей или Императоров.
Так вот: Александра I в этом мире не было. И в 1805-ом году он в Берлин не приезжал. Зато в 1814-ом во главе Имперского войска вступила Екатерина первая и единственная, Екатерина Васильевна из Рюриковичей, родная сестра Ивана Васильевича, прозванного врагами страны Грозным… Вот в память этого события, Кайзер Вильгельм (не помню точно, какой по счёту) площадь и назвал, увековечив имя нашей Шальной Императрицы, Императрицы Апокалипсиса… но, не о том речь.
Мне, кстати, предлагали в качестве места проведения концерта и Екатеринаплатц в том числе. И соблазн использовать этот вариант был велик, но Жандарменмаркт оказался более подходящим и выгодным в плане геометрии и акустики. Он, по крайней мере, симметричен. Ну, насколько это вообще возможно. Да и с местом расположения сцены мудрить не надо, так же как с перекрытием движения транспорта.
Площадь, весна, гитара, голос… Настроение, как у того волка: «Щас спою!». Правда, до следующей стадии, которая: «Вот теперь точно спою!» ещё не дошло, но всё ближе и ближе к тому подбирается.
Песня, по крайней мере, в голове, уже звучит во всю: быстрая, яркая, хулиганская. И голосок такой, с характерными подвываниями.
И, кстати, про голос: я могу эти подвывания потянуть! Мне это вполне по силам. За прошедшие месяцы занятий вокалом, я экспериментально дошёл до пугающей меня самого истины: у моего здешнего горла нет пределов! Нет того звучания или тембра, которые я не смог бы осилить, если очень постараюсь. И фальцет, и бас, и баритон, и тенор… да, при большом желании, я даже женские контральто, меццо-сопрано и сопрано изобразить могу! Да что там! Один раз, на спор с самим собой я партию Плава Лагуны, оперной дивы из «Пятого Элемента» выдал! Сам охренел, но выдал!
Голос сорвал, правда, в самом конце, но это уже привычное было происшествие. Сколько их таких уже было, пока я экспериментировал со своими возможностями, искал свои пределы. Я уж и не считаю даже. Вообще, не считаю это сколько-нибудь значимым происшествием, даже не неприятностью. Так — рабочий момент, не более.
Ну, а как иначе-то? После того, как я научился собирать своё тело обратно из мелко протёртого фарша, восстановить всего лишь голосовые связки (хотя, по правильному, они не «связками», а «складками» называются, что им анатомически больше подходит, так как они действительно — именно складки, к связкам не имеют никакого отношения) — вообще не проблема. Горло прочистил, кхыкнул, и всё — оно снова готово к свершениям. Глупо, имея такое потрясающее преимущество, им не пользоваться и не пытаться раздвинуть границ возможного для себя.
Вот я их и двигал. И, честно говоря, сам балдел от этого в процессе! Ведь, петь — приятно! А петь, когда у тебя это ещё и получается — вовсе сравнимо, наверное, лишь с наркотическим кайфом (хотя, это только теоретическое предположения, ведь на практике, я к наркотикам ни в одной своей жизни не прикасался).
Так что, я теперь и Тиля Линдемана потянуть могу, и Витаса, и даже Монсеррат Кабалье, брезгливо перешагивая через «Профессора Лебединского» и Баскова.
Наверное, из меня мог бы получиться великий пародист… или жулик. Но слава Певца меня больше привлекает.
А настроение, между тем, таки доползло до той самой отметки, когда я сбросил гитарный чехол с плеча и перехватил поудобнее, чтобы начать расстёгивать. Что-то меня отвлекло. Я на секунду поднял глаза и… замер. Застыл, как вкопанный. Как заледеневший и замороженный — мой взгляд упёрся в мужчину, спокойно сидевшего на одной из лавочек и неторопливо бросавшего голубям хлебные крошки.
— Нет… — сами собой прошептали мои губы. — Не может быть… — беззвучно добавили они. А в голове стучало: «Как?!! Он же мёртв! Давно мёртв! Я же сам убил его! Своими руками!..»
Словно почувствовав мой взгляд, мужчина повернул голову, улыбнулся и приподнял приветственно с головы свою шляпу. Потом опустил её на место и продолжил неспешно бросать крошки немногочисленным собравшимся подле него птицам.