Не менее десятка их было, подошли нестройной толпой, пересекли первый круг и подошли ко второму. Замерли, нестройно пошатываясь. В ярком свете костров на обескровленных лицах мелькали зловещие блики. А в глазах безжизненных смерть стоит. Кто бы другой – бежал без оглядки, но Велеславу только злости внутри прибавило. Вот «это» по земле его ходит, люд простой губит! Его людей! Стиснул пальцами рукоять меча, изо всех сил напоминая себе, что слово дал – на месте стоять.
Мертвяки сгрудились и растерянно топтались в первом круге. Кто-то пытался ткнуться во второй, но тут же шарахнулся назад, будто получив невидимый ожог. От круга поднималась едва заметная дымка стены, которую пересечь не мог ни один. Так еще и первый круг – впустил и не выпускал обратно, со стороны казалось, что в воздух тыкаются лбами страшные гости.
У Велеслава руки зачесались от желания выскочить с мечом и уничтожить этих недомертвых. Перед глазами встала пустая деревенька и бледный мальчишка, которого они оставил в амбаре. Мертвяки треклятые! Из-за них все!
В этот момент Тамирис широко раскинула руки и громко начала произносить слова на незнакомом языке. Повелительные, отрывистые. Несколько мертвяков попытались неуклюже развернуться и сбежать – но было поздно. Из пальцев девушки заструились темные ручейки, что рванули к столпившимся. Почуяв опасность, один за другим неспящие начали бросаться на невидимую стену, раз за разом проверяя крепость ее защиты. Перекошенные злобой лица и пустые безжизненные глаза то и дело пытались приблизиться, чтобы впиться зубами в манящую живую плоть. Зубами клацали, слюной брызгали во все стороны от злобы бессильной. Не помогало.
Тогда взвыли страшными голосами от бессилия и ярости. Казалось, на все Болота вой нечеловеческий слышен. Многоголосый непрекращающийся рев вымораживал внутренности. Лютая ненависть ко всему живому в нем была. Вот только злоба, говорящую с Тьмой не остановила. Каждого мертвяка опутал ремень ее силы, обездвиживая.
Громче запела Тамирис, силу вкладывая. Но не в путы, а в амулет. Ему отдавая силу, его упрашивая помочь. Замерцал он потусторонним зеленовато-белым светом, что побежал, зазмеился по черным путам Тьмы… Мертвяки забились в судорогах пуще прежнего, предчувствуя неизбежное. Змеями разветвившиеся путы проникали внутрь тел и выдирали черные сгустки, собирая вырванное в единый шар. Свела Говорящая руки, будто на ладонях добытое из мертвяков держала.
С хрипением начали оседать тела, переставая дергаться. Яркий свет медальона усилился, окутал судорожно дергающийся, пытающийся вырваться из клетки шар. Свет вбуривался в масляно-гладкую поверхность, испаряя его, рассеивая. А когда осталась лишь концентрированная черная сердцевина, Тамирис подняла руки и со всего размаху вогнала его глубоко в землю. Последнее слово запирающего заклятья сорвалось с губ, и только после она начала оседать. Уже не чувствуя, как подхватывают сильные руки.
Тьма вокруг серая, клубящаяся. Не опасная совсем, будто пышные облака перед грозой. Баюкает на своих ладонях, мягко покачивает, даруя отдых измученному разуму и телу. Вот только обманчива эта заботливость. Нельзя здесь надолго иначе можно не вернуться. Совсем немного Тамирис позволила себе понежиться на ласковой перине, расслабляя напряженные мышцы. Возвращаться. Нужно обязательно возвращаться.
- Почему? – спрашивает утомленный разум.
- Дело не завершено, – это уже совесть. Она, негодница, никогда не дремлет и не дает расслабиться. Зная, что где-то есть люди, которым можно помочь. Должно!
С трудом, превозмогая себя, она распахнула глаза.
Поклялся Велеслав, что никогда ей не расскажет, но сердце у него в пятки ухнуло, когда подхватил враз обмякшее тело. Не зная, чем помочь, опустился на колени, ее к себе прижимая. Почти как ребенка баюкал, касаясь прохладной бледной щеки. Ресницы лежат густым веером, отбрасывая тени и придавая ей еще более утомленный вид. Да почему Она это должна делать! За что ей это! Ее дело детей рожать да жизни радоваться, а она тут, на Болотах. С мертвяками и с ним.
- Давай, девочка. Ну что же ты? Открывай глаза, красивая.
Просит он, а Тамирис не шевелится. И голова, как поникший маков цвет. Что делать-то? Увозить ее, али тут должны остаться? Страх за нее смешивается со злостью на девчонку. Не сказала ничего толком, все сама решила сделать. Самостоятельная и гордая. И откуда только на его голову такая! Такая красивая… Против воли любовался ею, удивляясь, как такая на свет уродилась. Дуги бровей изящные, кожа мраморная, губы нежные. Вот только глаза закрыты и никак открываться не хотят.