Это не ответ, но меня он удовлетворяет. Мне просто всё равно, остаётся только надеяться на то, что смерть будет быстрой. Я вспоминаю слова Смерти о том, что мне нужно выжить, чтобы в какую-то школу попасть, но при том понимаю: я уже не выжила и мне всё равно, что будет.
Поезд идёт день, затем ночь, потом он останавливается. Всех выгоняют из вагонов, и, почти упав вниз, я вижу полосатых мужчин, рванувшихся к нам, но страшные чёрные, кажется, не имеющие даже лица существа, громко крича по-немецки, отгоняют тех длинными плётками, от ударов кто-то даже падает. Но затем нас куда-то гонят, гонят, а сзади раздаётся собачий рык, лай и дикие чьи-то крики. Лай приближается, я понимаю, что это значит, потому от животного ужаса бегу, не чуя ног — откуда только силы взялись — такой смерти точно не хочу.
Я не понимаю, что происходит, но свой конец осознаю — страшное место, где, как рассказывали, заставляют раздеться, а потом начинают бить, пока не убьют. А кто выживет, тех всё равно сожгут. Или газом задушат. Поэтому совсем скоро будет очень больно, а потом я встречусь с мамочкой там, где нет карателей и палачей. Я совершенно точно с ней встречусь, а ради этого можно всё-всё вытерпеть.
Нас заводят в какой-то дом, сразу же по-немецки скомандовав раздеться. Я не желаю раздеваться, но, видимо, моё желание никого не интересует, потому что сразу же приходит дикая, раздирающая боль, сквозь которую я уже вижу очертания той самой полянки, где была Смерть. Значит, осталось потерпеть совсем недолго.
Но тут меня хватают за волосы и куда-то волокут, а потом бросают на пол. Я пытаюсь отдышаться, хотя от боли даже думать не способна. Зачем они меня сюда кинули? Меня решили убить как-то иначе? Я пытаюсь дышать, даже пошевелиться, но едва не лишаюсь чувств от этой страшной, будто рассекающей меня пополам боли. Что со мной сделали?
Я слышу хлопок ладоней, и боль моментально пропадает, будто и не было её. Не веря самой себе, поднимаю голову, только лишь затем, чтобы увидеть женщину в старинном русском одеянии, смотрящую на меня с лёгкой брезгливостью в глазах. Наверное, она присматривает себе игрушку, а ведь меня же должны сейчас убить, поэтому, наверное, и решили показать. Интересно, что будет, если я плюну ей в лицо? Меня убьют?
Но для того, чтобы плюнуть, нужно подняться на ноги, что я и пытаюсь сделать. В это время незнакомка даже не делает попытки мне помочь, что вполне логично — она же из карателей, а я очень медленно собираюсь воедино, потому что трудно мне бесконечно просто. Почему мне не дали уйти к маме, ну вот за что? Что этим гадам ещё нужно?
— Имя мне Марья, — информирует меня фашистка. — Ты пойдёшь со мной.
Я знаю — меня не спрашивают. Это значит, ей игрушка нужна, и она будет со мной играть, а потом убьёт, и дай Бог, чтобы это было быстро, потому что ни сил, ни желания жить у меня нет. Я, наконец, выпрямляюсь, напоминая себе, что я всё же княжна и должна встретить свою судьбу с поднятой головой. Поэтому, с трудом распрямившись, делаю шаг.
— Ждёт тебя школа Ведовства, — сообщает мне она, играя в свою игру.
— Хорошо, — склонив голову, отвечаю я, сделав вид, что верю ей, ведь выхода у меня всё равно никакого нет. Как-то же она уняла боль? Значит, и вернуть её легко может.
— Да откроется Путь! — громко произносит фашистка, трижды хлопнув в ладоши.
И тут прямо на голой стене возникает дверь, сразу же открываясь куда-то в ночь. За дверью я вижу что-то вроде дороги, уходящей в темень, но стоит мне только сделать шаг, как справа и слева, сверху и даже, кажется, снизу загораются звёзды. Холодно глядящие на меня звёзды чуть мерцают в непроглядной тьме, а я иду рядом с той, что забрала меня у палачей, чтобы убить каким-то другим способом.
Я иду, прощаясь со всеми, кого знала, губы мои шепчут заупокойную. Среди имён в ней есть и моё имя, ибо умерла я в тот же миг, когда увидела мёртвую маму. Именно оттого мне уже всё равно, что будет впереди. Я знаю, меня ждёт боль, а потом или огонь, или петля, или ещё что-нибудь, что придумают убийцы мамочки. А придумать они могут многое, потому что суть дикие, кровожадные звери.
Пройдя сквозь деревянную дверь, обитую железом, я внезапно вижу сгорбленного старика, одетого несуразно — на нём полотняные штаны, лапти, но кафтан при этом отнюдь не крестьянский. Он смотрит на меня, вздыхает и показывает в тёмный проём передо мной.
— Проходи, девица юная, пусть будет комната милостива к тебе, — произносит он неожиданно звучным голосом. Тональность его я не определяю, ибо не до того мне.
Внутри темно, как и должно быть. Сейчас меня тут начнут убивать или же мучить. Я снова напоминаю себе о титуле и сути. Я княжна! Я не склонюсь даже перед врагом. Потому вперёд уже идёт не сломленное дитя, а дворянка. И тут зажигается свет. Он не освещает комнату, светя, кажется, только на меня, а дверь за моей спиной с лязгом захлопывается.