В следующее мгновение одежда на мне ожидаемо исчезает, но я лишь выпрямляюсь, готовая встретить смерть так, как полагается княжне Вяземской. Но вместо ожидаемой боли, да и смерти, по коже будто пробегает табун мурашек, а я вновь ощущаю на себе платье, только вот оно совсем другое, а у ног моих на пол падает небольшой звякнувший чем-то мешок.
Оглядев платье, осознаю, что оно вполне княжеского достоинства — вышивка, вплетённые драгоценные камни указывают на девятнадцатый век, может, восемнадцатый, не вижу я отсюда мелкие детали вышивки. Присев и подняв с пола мешок, я делаю затем шаг в сторону открывшегося прямо передо мной проёма, из которого бьёт свет, будто за ним солнечный день.
Прямо перед собой я вижу город. Выглядит он будто нарисованный, просто необыкновенно выглядит, отчего я тихо вздыхаю. Сейчас, при свете дня, я ещё раз осматриваю себя, остановившись на восемнадцатом веке всё же. Значит… Ничего хорошего это не значит, ведь, выходит, палачи осведомлены о моём статусе, и просто не будет.
— Княжна, — слышу я за спиной голос Марьи, но оборачиваться не спешу. — Давно такого не было.
— И что теперь? — негромко интересуюсь я, хотя интересует меня только то, как меня убьют.
— Теперь заселяться пойдём, — предвкушающе улыбается фашистка. — Деньги твои в банк определить надо, ну и затем будет три дня на обустройство. Всё понятно?
— Да, — медленно и величаво киваю я.
— Так как ты одна, — сообщает мне Марья, — то поселим в спальне с другими.
Совершенно непонятно, о чём она говорит, но при этом одновременно и вполне понятно: я сирота, у меня нет никого. Это и означает «одна», заступиться некому, а титул у меня бумажный. Селить меня будут в общей спальне, что значит — я равна с прочими, никаких привилегий нет, не понравлюсь если кому, ещё и эти затравят. Кто знает, что и как у них в этой «школе».
Ведёт меня Марья коридором длинным, поднимается по лестнице, а затем к какой-то двери подходит, открывая её без стука. Она распахивает дверь шире, чуть ли не заталкивая меня внутрь, и затем, не говоря ни слова, уходит. А я остаюсь стоять посреди, насколько я вижу, небольшой гостиной, в которой сейчас чаёвничают две девочки, на пару лет меня, по-моему, старше. Они с любопытством смотрят на меня, но не враждебно, а я… Я чувствую, будто силы вдруг заканчиваются, и в следующее мгновение лишаюсь чувств.
Открываю глаза явно на кровати, и довольно неожиданно мягкой. Обе девочки сидят рядом, определённо пытаясь меня пробудить. Платья на мне нет, и я оказываюсь обнажена перед ними. А они выглядят почти одинаковыми: светлые волосы, синие глаза — только левая отчего-то плачет.
— Лежи спокойно, — говорит мне та, что сидит ближе. — Не держи зла, что платье сняли. За платье в постели Особая Комната положена, а туда лучше не попадать. Меня Дарьей кличут, а тебя?
— Лада, — представляюсь я, пытаясь пошевелиться, но это у меня совсем не выходит. Слабость настолько сильна, что я и руки поднять не в силах. — А отчего плачет она?
— Маруся спину твою увидала, — вздыхает Дарья. — Не всё зажило у тебя, а что не зажило…
Она запинается, и я понимаю: били же меня сильно, вот девочки следы и увидали. Оттого и плачет, что испугалась. Но странно это мне — здесь же должны хотеть убить или же каратели в игру какую играют? Вроде бы девочки не желают мне зла, и я решаюсь расспросить их о порядках в этом лагере, как бы он ни назывался.
— Уроки с утра до ночи, — рассказывает всхлипывающая Маруся. — Не успеешь чего — вмиг в Особой окажешься, а там… — она заливается слезами, и мне хочется обнять её.
— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дарья. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.
— Царевну Милалику? — удивляюсь я. — А кто это?
Оказывается, здесь есть царь-батюшка да царица-матушка, только она мачеха скорее, даже собственное дитя — Несмеяну — смертным боем бьёт, а случись бал какой, да не придись ей по вкусу… Так вот, была и царевна Милалика, да только исчезла, а затем и царица озверела. Но мало того, в самой школе науки именно вколачивают, и часто девицы юные даже ходить не могут после…
— Ну, так и должно быть, — киваю я в ответ, начиная свой рассказ.
Я говорю о том же, что дяденька комиссар, смешивая виденное мною с рассказанным. Девочки слушают о карателях, палачах, о том, что им нужно только одно — чтобы нас не было. Дарья и Маруся внимают мне, глаза у них становятся всё больше, но я вижу: они понимают меня.