Я благодарно киваю, думая о том, что мне на обустройство три дня дадено, а потом начнут мучить. Я отлично понимаю: будут именно мучить, унижать по-всякому, бить, пока не умру. Нынче же у меня всего-то три дня передышки, которые тоже пережить непросто. Задумываться не хочу, и хотя всё вокруг выглядит вроде бы сказкой, но я просто не верю. Невозможно поверить в сказку просто после взгляда Марьи.
Я всё понимаю, давно уже не та наивная институтка сидит сейчас за столом. Открыли мне глаза и мама, и тётя Зина, и дяденька комиссар. От воспоминаний меня едва ли не скручивает болью, но я держусь. Интересно, кстати, никто не спросил, что именно принести, поклонились и ушли. Спрашивается, чего я жду? Но Дарья и Маруся сидят спокойно, значит, и я посижу, тем паче что не гонят никуда, а мне желательно всё же посидеть.
Что со мной происходит, вопроса я не задам. Пусть даже боль сняла фашистка, но всё остальное-то осталось, вот и слабость у меня, и сил нет никаких, и… да мне жить незачем!
Приносят обед, опять же ничего не спрашивая, расставляют миски, блюда, всё молча. После чего мне вежливо улыбаются и уходят, а я просто не понимаю, что это было, при этом осознаю, что не ела очень уж давно. Я приступаю к трапезе, девочек уговаривать тоже не надо, поэтому некоторое время царит тишина; едим мы все трое очень тихо, что наводит на определённые мысли. Ни Дарья, ни Марья непохожи на воспитанниц института, но чего-то всё же очень боятся.
Хотя понятно, чего именно они боятся: бьют здесь, в этой «школе», и, скорее всего, запугивают до трясучки, но убивают, насколько я понимаю, не в школе, а в другом месте. Вопрос только почему? Чтобы не портить игру? Непонятно. То, что в школе все взрослые — враги, это понятно. Дяденька комиссар рассказывал о лагерях, где мучают только детей. Я тогда даже спросила, почему не напасть и не отбить, но ответа не поняла. Теперь уже понимаю — карателей просто больше, если напасть на лагерь, то умрут вообще все, как мамочка.
Закончив с трапезой, интересуюсь у девочек, как расплатиться, но оказывается, что этого не нужно — уже уплачено прямо с моей палочки. Значит, можно идти дальше. Надо на рынок, бельё купить, платье ещё, ибо у меня нет ничего, ну и всё, что полагается. Хорошо, что девочки со мной пошли, одна я бы не справилась. Марья, конечно, это знала и хотела получить сразу же повод меня избить. Она фашистка, они иначе не умеют, хотя зачем ей тогда повод? Чтобы интереснее игралось?
Надо встать. Я должна встать, но сил всё ещё нет, поэтому сижу, пытаясь уговорить себя встать. Наверное, нужно девочек попросить помочь, потому что сама я не справлюсь. Как буду ходить, даже думать не хочется, но сейчас я должна встать и идти, просто должна, и всё. Я смогу! Я…
— Отпей-ка, княжна, — воровато оглянувшись вокруг, мастер в кожаном переднике протягивает мне ковшик, наполненный тёмной жидкостью. — Это укрепит тебя.
Я задумываюсь об отраве, но всё же отпиваю терпкую густую жидкость. Я вовсе не доверяю мастеру-обережнику, что бы это название ни значило, мне всё равно. Я уже едва стою, голова кружится немилосердно, а на груди будто строгий корсет — не вдохнуть. Мне кажется, что я временами уже вижу ту самую полянку, на которой встретила Смерть. Именно поэтому мне всё равно.
Внезапно я будто оказываюсь под прохладным душем. С меня смывает всю усталость, слабость и уже проклюнувшуюся боль. Становится легче дышать, отчего я несмело улыбаюсь, потому что так умирать просто страшно. А мастер удовлетворённо кивает, протянув мне затем маленькую бутылочку.
— По три капли с утра, — велит мне. — Но прячь хорошо, потому как снадобье сильное и твоим мучителям не понравится.
Он мне помог, но почему? Обереги он мне продаёт по какому-то списку. При этом я вижу, что действительно хочет помочь. Этого я понять с ходу не могу, поэтому спрашиваю одними глазами, а мастер тяжело вздыхает. Смотрит некоторое время куда-то поверх моей головы и отвечает, но совсем не то, что я спросила.
— Великое зло пришло в Тридевятое, — говорит он мне, — раз уж мучить детей считают обычным. Но я так не могу, княжна, я просто не умею быть жестоким к детям.
Это заставляет меня задуматься. Получается, среди карателей спрятаны правильные, хорошие люди, возможно даже, как мама была, разведчики. Я сердечно благодарю доброго человека, выходя затем из лавки. Бельё доставят в школу, обереги уже на мне… Платья я купила. Здесь всегда лето, потому нужна только летняя одежда да ночные рубашки, и всё. Ночи здесь, девочки говорят, бывают и холодными, но что мне холод после Смольного института?