Вот мы входим в класс. Тут человек десять, насколько я вижу, и, как один, смотрят с ужасом в глазах. Не всё так просто, значит, но мне уже не страшно. Я сажусь за первую парту, а Даша с Марусей отходят подальше, в самый конец класса. Не проходит и минуты, как появляется «учитель». Одетый в чёрное, что говорит мне обо всём, он мерзко ухмыляется, глядя на нас, я же голову перед этим карателем склонять не спешу. Я знаю, что сейчас будет больно, но оно будет, даже если я склонюсь, тогда зачем ронять мне свою честь?
— Для тех, кто забыл, — скорей шипит, чем говорит вошедший, — зовут меня Аспид Егорович, но вы слишком глупы, чтобы это запомнить.
Он вызывает к доске сжавшуюся от страха девочку тех же лет, что и Дарья, видимо, желая показать мне, что будет. Напрасно он это творит, ибо запугать готовую к смерти просто очень трудно. Нечем этому Аспиду княжну запугивать. А тем временем у доски шелестит чёрная плеть, и шелест этот оканчивается жутким совершенно криком запнувшейся ученицы. Я сразу вспоминаю, как били меня, потому, борясь со слабостью, вскакиваю со своего места.
— Немедленно прекратить! Как стоишь, смерд, перед княжной⁈ — выкрикиваю я, копируя наставницу. И кажется мне в этот момент, что сила какая-то рвётся из меня, отчего Аспида отбрасывает от свернувшейся на полу девочки. — Будь ты проклят, и всё семя твоё! — продолжаю я. — И все те, кто поднимут руку на ре…
Свет внезапно резко гаснет, меня как будто что-то выключает, а в следующий момент я вдруг оказываюсь совсем в другом классе. И вот тут меня накрывает волна ужаса. Это чувство будто идёт откуда-то со стороны, оно не моё, но я уже и дышать не могу от объявшего меня ужаса. В груди разгорается пожар, а мне становится всё страшнее, хотя кажется, дальше некуда.
— Прокляла учителя… — слышу я спокойный голос Марьи. — Силой княжеской своей воспользовалась, маленькая дрянь. Ты сейчас об этом пожалеешь… Генрих, — переходит она на немецкий, что я отлично слышу, — можете начинать!
— Вы уверены? — я не вижу, кто это говорит, потому что от затопившей меня паники не могу даже пошевелиться. — Хорошо, — говорит кто-то, и передо мной предстает нелюдь в чёрном.
Спустя мгновение я взлетаю в воздух — и приходит боль. Сразу очень сильная, по сравнению с которой розги наставницы в институте ничто, она заставляет меня хрипло кричать, но я себя не сдерживаю, ведь пожар в груди всё сильнее. Я не слышу и не вижу, что со мной делают, да и даже дёргаться не могу, а боль становится всё сильнее, заполоняя всё моё сознание.
Мне слышатся слова, коих я не понимаю, крики, которые я не разбираю, мой рассудок, всё понимание заполняет страшная, просто жуткая боль. Я вижу уже ту самую полянку, куда стремлюсь сейчас изо всех своих сил, вкладывая в это стремление даже испытываемую боль, уже захлёстывающую меня с головой. Я жалею лишь о том, что не попрощалась с Дашей и Марусей… пусть они проживут чуть подольше…
Пусть они проживут подольше, а я рвусь к той самой полянке, когда внезапно ощущаю себя в огне. Он лижет моё тело, стремится испепелить, как в том амбаре, и как раз в этот миг происходит столь желанное. Громко вопя, я падаю на мягкую зелёную траву знакомой полянки, где впервые встретила Смерть.
— Ты смогла совсем чуть, но изменить мир, — слышу я сквозь шум в ушах.
Видимо, говорит она уже некоторое время, просто я не слышала доселе. А Смерть в ответ на мою просьбу просто молча качает головой, стукнув затем посохом о землю, отчего всё вокруг меркнет, а я кричу от нестерпимой душевной боли.
Обретение
Мне лет семь было, когда в наш детский дом пришла мама. Она сразу же подошла ко мне и забрала домой. То время я помню плохо, привыкнув к тому, что у меня есть мама, хоть и разные у нас фамилии. Мы жили лучше всех, мама работала в энкаведе, я ею очень гордилась, а потом вдруг мама исчезла. Просто однажды не вернулась домой, а меня на следующий день отправили обратно в детский дом.
Такое предательство пережить было очень сложно, потому что мне изначально ничего не объяснили, лишь потом, намного позже, я узнала, что случилось и почему мамы больше нет. Год тогда был тридцать седьмой. Кто-то написал на маму донос, и её репрессировали. Я знаю это слово, потому что мамин приговор отменили в тридцать девятом, расстреляв затем доносчика, но маму это не вернуло.
Оказалось, что я не была членом семьи, потому что мама защитила меня, взяв под «временную опеку». Когда её арестовали, меня просто выкинули и забыли, а могли и в колонию отправить, тогда я бы… Не знаю, что было бы. Но энкаведе отняло у меня маму, и этого я не забуду никогда. Что мешало разобраться до расстрела? Почему только товарищ Берия смог понять, что мама не была виновной в том, что ей приписали?