— Для начала, княжна, вы поговорите с вашими товарищами по борьбе, — хмыкает сопровождающий меня полицейский чин. — Ну а затем прикоснётесь к «делу революции», — в голосе его мне слышится издёвка.
Я не понимаю, о чём говорит этот не представившийся мужчина, но ему и не нужно моё понимание — он ведёт меня тёмным коридором, каким-то очень страшным, на мой взгляд. Серые стены, какие-то скрипы, решётки, открывающиеся перед нами, но я чувствую себя так, как будто сейчас умру, потому что происходящее просто жутко, на мой взгляд. Наконец он останавливается перед железной дверью, заглядывает в глазок, а затем отпирает её.
— Пожалуйте, сударыня, — хмыкает этот чин, титулуя меня неправильно, будто желая унизить. — Вот вам ваш коллега, господин Мартов.
Я поднимаю глаза, встречая полный ненависти взгляд. Мужчина, сидящий на нарах, готов броситься на меня, вцепиться в горло, но держит себя в руках. Я же пугаюсь ещё сильнее и совсем тихо произношу то самое слово, по которому революционеры друг друга узнают, но в ответ…
— Товарищ⁈ Да таких «товарищей» в проруби топить надо! Дай только выйти, на коленях ползать будешь! — орёт он и выплёвывает целый ворох совершенных непристойностей и грязной брани, отчего я чуть не лишаюсь чувств.
— Ну что, княжна, понравился вам видный «ре-во-лю-цио-нер»? — с насмешкой в голосе по слогам произносит полицейский, выводя меня из камеры. — Пойдёмте дальше.
— Может, он не настоящий? — жалобно спрашиваю я, но по усмешке сопровождающего всё понимаю.
Я не ровня им, будучи княжной, и за титулом моим не увидят настоящие революционеры меня саму. Сие значит, что агитатор прошлый лгал мне прямо в лицо, но почему? Зачем это было ему надо? Неведомо мне… А чин, то ли жандармский, то ли полицейский, проводит меня почти через весь коридор, чтобы потом, повторив ритуал открывания двери, просто втолкнуть внутрь. Дверь за мной с лязгом захлопывается, а я вижу перед собой двух женщин, глядящих на меня с немалым любопытством, как на редкое, неведомое доселе насекомое, сущую букашку перед ними.
— И кто это у нас такой красивый? — интересуется у меня женщина, сидящая на грубой кровати справа.
— Княжна Вяземская, — вежливо склоняюсь я. — Лада Александровна.
— И что целая княжна забыла в тюрьме? — интересуется вторая.
Не знаю, что со мной происходит, но почему-то в этот момент силы оставляют меня. По лицу бегут слёзы, а я пытаюсь рассказать. Объяснить хочу, что я своя, правильная, что у меня идеи же! Я не враг и вообще…
— На воспитание посадили, Надя, — кивает одна женщина другой. — В общем, правильно сделали, дитя ж совсем.
И тут она начинает мне объяснять, на что должен быть готов настоящий революционер. Она говорит о лишениях, голоде, избиении, а потом командует мне раздеться догола. Я смотрю на неё в совершеннейшей панике, а эта революционерка, названная Надеждой, рассказывает мне, что отныне, чтобы показать свою решимость, я должна быть без одежды. А они вдвоём проверят мою решимость, но… Я не могу, это же тюрьма, не купальня, чтобы полностью обнажаться. Я не понимаю, зачем им это…
— Как «зачем»? — совершенно зверски ухмыляется вторая женщина. — Возьмём у сатрапов плеть и воспитаем из тебя настоящую революционерку!
Я смотрю ей в глаза и понимаю: она меня действительно станет бить. Я очень хорошо вижу это в её глазах: и звериную радость, и предвкушение, и еще что-то, чему названия не знаю, — но при этом у меня даже мысли не возникает не поверить им. Дрожащая рука касается лифа платья, я в красках представляю себе всё ею сказанное и лишаюсь чувств, судя по тому, как гаснет свет.
Боль
Мне чудятся голоса, я даже слышу что-то вроде «подставные» и «запомнит», но никак не возьму в толк, о чём это говорят, зато очень хорошо понимаю: революционеры злые и страшные. Просто жуткие, наверное, правильно, что их в тюрьме держат. И меня надо, полагаю, раз я себя назвала такой же. Но я же не знала! Я не ведала даже, что они настолько жуткие, совершенные нелюди!
— Очнулась, слава Богу, — слышу я хорошо знакомый мне голос Михаила Потапыча, он наш доктор. — Ну-ка открываем глазки, княжна, не бойтесь.
Раз он здесь, значит, я больше не в тюрьме? Меня пощадили? За это я согласна на что угодно! Лишь бы не очнуться снова среди желающих покуражиться надо мной «революционеров», которых раздражает одно то, что я княжна. Я очень хорошо понимаю это теперь, как и сколь глупой была прежде, поверив проходимцам, что так сладко говорили.