Молча разворачиваюсь и бегу в сторону самолётов, этим же заняты и все остальные пилоты эскадрильи. Говорить не о чем, нужно успеть всё сделать быстро, потому что просто так общую тревогу не объявляют. Пристегнув парашют, прыгаю на своё место.
— … Задача — сорвать бомбардировку города, — ловлю я самый конец сообщения.
Что же, вот и начинается просто работа. Так и дядя Виталий говорит, кстати, не «бой», а просто — «работа». Это действительно наша работа — убивать пришедшую в наше небо мразь. И мы убьём их всех.
Пилоты
Подумать только, целый год прошёл… Уже год мы летаем, стреляем, даже сбиваем, о чём говорят награды на Сашкиной и моей груди. Мы с ним всегда вместе, я и не представляю себе уже, что было бы, не будь его… И спасал он меня множество раз, и обнимал, и ругал… А ещё мы целовались. Он очень вкусно целуется, так ласково, что мне кажется, земля уходит из-под ног.
— Влада! — вот и Сашка, лёгок на помине. — Там артисты приехали, пойдём?
— С тобой я куда угодно пойду, — слегка смутившись, признаюсь ему.
— Я тебя тоже люблю, милая, — негромко произносит он, обнимая.
И кажется мне в этот миг, что всё вокруг исчезает: аэродром, война, лето жаркое — всё. Есть только мы с ним на целом белом свете. Наверное, это и есть настоящая любовь, но задумываться не хочется, только чтобы он был всегда. И вот так, улыбаясь друг другу, мы идём туда, откуда уже слышны звуки настраиваемых инструментов.
Сегодня у нас один из спокойных дней, нас отводят в тыл для переучивания на новую технику. Говорят, по итогам боёв Яковлева чуть не посадили, а кого-то выпустили, но я за слухами почти не слежу — некогда мне. А вот тётя Лена, которая с нами так и ездит, она внимательно следит и даже информирует нас, да только я почти ничего не понимаю, вот неинтересно мне это. Ну помер кто-то, ну и что… Меня это не касается. Иногда ловлю себя на мысли, что энкаведе так и не простила за маму, потому, наверное, и сижу тише воды, ниже травы.
Мы выходим на небольшую поляну, укрытую сверху маскировочными сетями, усаживаемся рядом с товарищами. Вот так подумать — просто сеть с листочками и травой, а сколько жизней она уже спасла! Кто-то очень головастый у нас наверху появился, точно. Головотяпства, по слухам, меньше стало, да и не дошли фрицы до Москвы, как в рассказе товарища комиссара во сне моём.
От тёти Зины письмо вчера получила. Как его только сумели передать из партизанского отряда — неведомо мне. Также поговаривают, что все детские дома вывезти успели, да и большинство детей уехало, кто с родителями, а кого и принудительно почти. И кажется, на первый взгляд, что жестоко это, но я-то знаю… Вот и не будет у фрицев поганых детских лагерей. Не дождутся твари детской кровушки, ведь хорошо это!
Я сижу и слушаю песни — хорошие, добрые, а ещё злые, на бой зовущие, когда вдруг мелодия сменяется, звучит вальс… Он звучит и звучит, когда Сашка, вдруг решившись, протягивает мне руку. Наверное, жутко глупо выгляжу я сейчас в лётном комбинезоне, но мой любимый ведёт меня в вальсе, и будто весь мир исчезает вокруг. А слова-то какие хорошие! Но я почти и не воспринимаю их — меня Сашка ведёт, отчего я только, кажется, млею.
Лишь когда заканчивается мелодия, я неожиданно для себя подаюсь ему навстречу, и мы замираем в поцелуе под аплодисменты наших боевых товарищей. Этот вальс мне теперь уже никогда не забыть, потому что, лишь разомкнув губы, я слышу предложение. Ну, то самое предложение! И, конечно же, отвечаю…
— Пойдём к комиссару, — предлагает Сашка, а я киваю.
Комиссаров нет уже, совсем нет, но мы по привычке так называем замполитов. Они настоящие комиссары: в одном строю с нами, случается, и гибнут, но рядом, отчего им уважение и почёт от ребят. Вот сейчас Сашка меня к комиссару ведёт, и я знаю зачем. Действительно, чего тянуть — война же вокруг! А так хоть на миг почувствую себя…
— Решились, наконец? — улыбается нам заместитель по политической работе, так сейчас официально называют комиссаров. Он это спрашивает, едва мы входим, даже рта раскрыть не даёт. — Молодцы какие! Итак… — достаёт большой журнал и начинает его листать.
Да, не будет у меня белого платья, танца и множества гостей, но разве это важно? Важен мне только мой Сашка, ставший за год кем-то очень-очень важным для девочки Влады. Поэтому мы становимся рядом друг с другом, а комиссар начинает процедуру заключения брака.
— Влада Иванова и Александр Евстигнеев… — начинает он.
Здесь всё не так, как во сне институтки. Нас о согласии не спрашивают — и так понятно — только объявляют мне, что я теперь Евстигнеева, ну и что мы муж с женой отныне. Одна семья… При этом я немного страшусь того, что должно последовать, но Сашка всё-всё понимает, я вижу это.