Кажется, совсем недавно юная Влада проводила в первый раз рукой по обшивке самолёта, и вот я уже яростно вгрызаюсь в несметные полчища воздушного флота нелюдей. Состарила меня война… Я перестала бояться чего бы то ни было, только вот за Сашку беспокоюсь до паники, но держу себя в руках, да и он… Мой взгляд приобрёл стальную твёрдость, а глаза научились выискивать чёрточки самолётов врага. Состарила нас обоих война, ничего не поделаешь тут, хоть и улыбаюсь я по-прежнему, но чувствую себя более мудрой и опытной. И сны, в которых мне уже всё ясно, не беспокоят меня.
Восьмилетней девочке, смотрящей на мир сквозь призму Майданека и Смольного института, конечно, было трудно понять, но я-то вижу. Из девочек готовили рабынь. Бессловесных, всего боящихся рабынь. И делали это опять же немцы, неведомо как пробравшиеся в то самое царство. Если бы я сейчас на её месте там была, я бы им партизанскую войну устроила. Твари какие — над детьми издеваться. И вот за ту самую Ладу я бью их здесь. Может быть, если побольше набью, там их не будет?
— Право десять — «худой», — оживает радио, передавая мне информацию бесконечно любимым голосом.
— Поняла, работаю, — спокойно отвечаю я, входя в боевой разворот.
А он меня уже видит, да и его сопровождение тоже. Сашка запрашивает аэродром о помощи и срывается вслед за мной. Горячка боя захватывает нас обоих, но действуем мы, как единый организм, отчего «фрицам» солоно становится. И вот когда на оставшуюся девятку падают из неба мои товарищи, я, наконец, срезаю гада, к тому же, похоже, насмерть. Очень уж характерно падает самолёт — совершенно неуправляемо. И вот после этого фрицы будто с ума сходят, желая убить именно меня, но кишка у них тонка.
Из этого боя мы выходим потрёпанными, но живы все, что радует. Правда, больше половине самолётов требуется капитальный ремонт, но и кучку мы проредили знатно. Интересно, отчего они так озверели?
Едва посадив машину, я выползаю на крыло, чтобы съехать вниз, попадая в объятия мужа. Некоторое время мы увлечённо целуемся, не замечая никого вокруг. Просто не видя и не слыша, что понимает, кажется, даже немного ошарашенный командир. Судя по его лицу, мы кого-то важного убили. Вот и хорошо, мне это очень нравится.
— Если вы закончили, — начинает он, и нам приходится оторваться друг от друга. — То не хотите узнать, кого вы приземлили?
— Не-а, — кручу я головой. — Он же не последний гад, вот когда последний останется…
Но выслушать всё-таки приходится. Важную птицу мы ухлопали, даже очень важную, поэтому ближайшие дни будут сильно динамичными. Но вот когда мы уже расходиться хотим, к командиру подбегает бледнющий радист, протягивая листок телеграммы. Комполка читает и меняется в лице.
— Боевая тревога! — выкрикивает он. — Фрицы несут химию!
Хочется выругаться очень нехорошими словами, потому как гады решили залить наши города тем, что убьёт население. Видимо, что-то очень важное на убитом фрице держалось, раз у них такая истерика. Но самолёты у нас частично к вылету не готовы, что делать? Комполка приказывает выкатить машины из резерва — они только вчера прибыли и предназначались для пополнения, но оно пока, по-видимому, перетопчется.
Я получаю новую, только с завода, машину, Сашка мой тоже, но рассусоливать некогда — пока их заливают под крышку, пока заряжают, я быстро бегу в нужник и обратно. Откуда-то появляется страх, который я быстро давлю, но он всё не хочет давиться, непонятно почему.
Наскоро обнявшись и поцеловавшись с Сашкой, залезаю в свою новую машину, узнавая, что враг только взлетел. Это значит — нас разведка проинформировала заранее. Теперь важно не пустить этих выродков к людям. Полк взлетает один за другим, направляясь в сторону совершенно обезумевших фрицев.
Встречаем мы их километров через полсотни, над вражьей территорией, моментально вступая в бой. Наши с Сашкой цели — бомбардировщики, ребята из второй занимаются истребителями, а наша, первая, несущими смерть. Огонь плотный донельзя, заметно, что фрицы поставили на карту всё, да и знаем мы, что сейчас за штурвалами эсэсовцы, довели нам это. Жалеть некого, да и не будем мы жалеть.
Я лишь на мгновение теряю мужа из вида, но затем вижу его объятую пламенем машину. Сердце останавливается, в груди всё сжимается. Нет! Нет! Только не он!