Идём широкой дугой, чтобы вовремя обнаружить опасные для нас зенитки. Концы дуг должны эти зенитки бомбами засыпать, ну а мы по блиндажам работаем, где видят свой последний сон поганые нелюди. И мы должны постараться, чтобы сон стал именно последним.
Вот мы и над целью. На треск наших двигателей ненадолго загораются прожекторы, но тут же гаснут под бомбами, а я, хоть и не вижу почти ничего, прикидываю, где могут быть блиндажи. Но тут с нашей стороны раздаётся выстрел, и внизу вспухает взрыв, подсветив нам линию траншей. Поблагодарив про себя артиллеристов, захожу вдоль и начинаю работу.
То ли девчатам удалось убить все зенитки, то ли нелюди измотаны, но в нас почти никто не стреляет, только мечутся под бомбами, кто успевает. И тут я вижу в отсвете взрывов что-то крупное, стоящее на земле.
— Маша! — зову я в переговорную трубку. — Бомбы ещё есть?
— Ещё одна, — слышу я ответ.
— Не трогай её, — прошу я, заходя на то большое, что увидела.
И вот тут по нам начинают стрелять — как будто весь лес стрельбой взрывается, но бомба уже летит вниз, а я улепётываю изо всех сил моего слабоватого мотора. За спиной что-то очень мощно взрывается, да так, что ударная волна едва не бросает самолёт наземь, но я справляюсь, летя «домой» по прямой. И бензина мало остаётся, и «Утёнок» мой неуверенно в воздухе держится.
Машеньку увозят в госпиталь — задело её всё-таки, очень уж активно в нас стреляли, а мне ничего, хотя самолёт дуршлаг напоминает. Я глажу её на прощанье, а потом иду звонить дяде Виталию. Я точно знаю, что должна обеспечить Машеньке семью, а он единственный, к кому я могу обратиться.
По телефону соединяют меня быстро, потому что есть у меня такое право, а затем дядя Виталий говорит, что приедет через два часа и мы поговорим предметно. Получается, он довольно недалеко от меня находится, хотя я, например, где мы именно по отношению к Москве, и не знаю точно. Да и не особо это мне интересно — я нацелена на Сашку, а где бить нелюдей, мне, в принципе, всё равно.
Я действительно хочу дать возможность Машеньке дожить до конца войны, потому что сама-то, как я понимаю, сильно вряд ли. Ну и ещё интересно мне, что там так весело сдетонировало от маленькой бомбочки. То есть понятно, я попала, но во что?
Есть у меня ощущение: скоро всё закончится, потому что накал боёв растёт, да и учитывая то попытку с химией, то сейчас что-то непонятное… В общем, вполне следует ожидать не самых приятных сюрпризов. И вот для этого мне надо подумать, что сделать можно. Но сначала — поговорить с дядей Виталием, а потом найти и продавить решение. Потому что мало ли что придумали нелюди?
Приезжает он ровно через два часа, хоть часы сверяй, на чёрной машине, но не один, с ним ещё этот дядька по имени Наум, а фамилию его я запомнить почему-то не могу. Обменявшись приветствиями, дядя Виталий ведёт меня в одну из комнат штаба, который он, кажется, знает гораздо лучше меня.
Комната выглядит вполне обычно — сейф, стол на учительский похожий, с графином воды на нём, несколько стульев и портрет товарища Сталина. Всё. Рассевшись, мы некоторое время молчим.
— Ну, здравствуй, Лада, — улыбается мне дядя Виталий. — Сначала мы поговорим о том, что можем сделать для тебя, а потом — о нашем.
— Хорошо, — киваю я, принимая план.
Откинувшись на стуле, я рассказываю о Машеньке, потерянной девочке, которой очень нужна семья и совсем не нужна война. Я рассказываю о том, как она смотрит, как ест и как ей страшно летать, несмотря на то даже, что показывать это она не спешит. Как она приняла меня, и…
— Я тебя понял, — кивает мне дядя Виталий. — Обещаю, что будет у твоей Машеньки и мама, и папа. Это всё?
— Мне бы придумать, как одной летать, — объясняю я ему. — Чувство у меня такое странное, что скоро… Скоро уйду я к Саше моему…
— Значит, вовремя мы приехали, — грустно улыбается он мне. — Наум, показывай, — обращается он к разведчику. А кем тот ещё может быть?
Оказывается, бомбочкой я попала в заряд для какой-то очень большой пушки, за что наш экипаж ещё наградят. Ну вот там всё детонировало, но это ещё не всё. Приезжает комиссия из Берлина, с собой везя что-то очень секретное, что-то такое, что выяснить не удалось, но зато есть мнение, чем это может быть. Задача — всех убить, но это, скорей всего, путь в один конец.
До моего признания они собирались поднимать весь полк, безо всяких шансов, но теперь… Я понимаю — вот оно, то главное, после чего я смогу уйти к Сашке. Приказывать такие вещи не может никто, но… А я будто вижу наших девчат, как они улыбаются, как шутят и как плачут после боя по невернувшимся. Что дороже — сотня девчонок или одна, которой незачем жить? Ответ очевиден.