— За этой дверью потенциально опасные существа, — информирует меня нелюдь, когда я останавливаюсь перед следующей дверью.
— Закрытая дверь может быть опасна для моей жизни, — отвечаю ему, проверяя свою догадку о безусловности озвученной задачи.
Спасибо товарищу Старинову за то, что в его школе меня научили тому, как правильно вести разговоры с возможными коллаборационистами. Вот и сейчас я, похоже, очень правильно строю фразу, потому что дверь медленно раскрывается.
Господи! Маленькие какие!
За дверью обнаруживаются малыши. Двое совсем маленьких, года по три им, не больше, они тихо плачут, крепко зажмурившись. Я сама не понимаю как, но вдруг оказываюсь рядом, обнимая малышей. Они замирают, переставая плакать, глазки раскрываются, и тут я вижу ещё кое-что, что отличает их от меня — маленькие треугольные ушки, доселе прижатые к голове. Вот оно в чём дело!
Голос этот «спасателя» — настоящий нелюдь, фашист! Называть малышей опасными только потому, что они непохожи на людей, может только совершенная гнида, я точно знаю это. Я обнимаю двоих маленьких, целую их совершенно ошарашенные лица и вижу, что между нами появляется доверие.
— Не надо больше плакать, вы в безопасности, — шепчу я малышам, пытаясь определить, мальчики это или девочки. Похоже, девочки. — Я рядом, всё будет хорошо.
— Ты… мама? — интересуется одна из них, заглядывая мне в глаза с такой мольбой, что я снова прижимаю их к себе.
— Я теперь ваша мама, — соглашаюсь я, вспоминая маму Лиду.
И они прижимаются со всей силы ко мне, тихо повизгивая. Я глажу каждую, усаживаясь на пол. Надо выяснить их имена и покормить ещё. Вот только как это сделать при фашисте? Видимо, сначала надо убить эту гниду, а потом уже разбираться. Но детей одних не оставишь, они же такие же, как маленькая Лада из того далёкого сна…
— Эй ты, спасатель! — зову я, стараясь не обругать фашиста, чтобы он не догадался. — Где тебя можно найти?
— Вам необходимо прибыть в рубку, — отвечает он мне. — Идите по красной дорожке.
Странно, никак не откомментировал тот факт, что я деток обнимаю. Ну и что, что у них ушки, это дети. В самую первую очередь. Так меня учили мама Лида, и тётя Зина, и тётя Ира. Так меня учили партизаны, да и в школе товарища Старинова тоже. Это дети, а те, кто их убивает, фашисты, как бы они себя ни называли.
— Пойдёмте, мои хорошие, — улыбаюсь я маленьким.
С одной стороны, это безрассудство — вести малышек туда, где нелюдь сидит, а с другой, они без меня просто не смогут, как я не могла без мамы Лиды, так что всё правильно, по-моему. Не думаю, что гнида что-то сделать успеет, не ожидает он от дитяти неразумной, скорее всего, опасности… Так что я иду по красной полосе, размышляя о том, что буду делать дальше. Коридор всё такой же — серый, металлом отдающий, на мне, да и на малышках, комбинезоны серебристые, необычные такие, а обувь мягкая, не чувствую её совсем. Странно, на самом деле, всё это. Но вот если вспомнить… Первые сны от вторых на четверть века отстояли, может, и сейчас столько же прошло? Тогда корабль может быть даже и… и космическим? Тогда откуда фашист взялся?
Я упираюсь в полукруглую дверь, отъезжающую куда-то в стену. За ней небольшой зал, полный не очень понятных приспособлений, чем-то похожих на иллюминаторы, затем я вижу нечто, очень на пилотское место похожее, но вот никого живого мои глаза не фиксируют. Обманул, что ли, фашист проклятый? Где же тогда искать эту гниду, чтобы просто убить, и всё. Нелюди живыми быть не должны, они мне дышать мешают.
— Ма-ма… — тихо зовёт меня малышка слева. — Ку-шать…
— Сейчас найдём покушать, доченька, — пусть я копирую маму Лиду, но просто не умею иначе.
— Разумность подтверждена, — раздаётся с потолка уже набивший оскомину голос. — Приказывайте, капитан.
— Я лейтенант, — возражаю я ему. — Ты где спрятался, фашист?
Я слышу лишь тишину в ответ, но затем в это место въезжает самоходная тележка на шести колесах. Странная конструкция чем-то напоминает детские поделки, но сверху я обнаруживаю поднос с тремя тарелками, закрытыми полукруглыми крышками, как в ресторане. Видала я такое однажды.
— Яд прислал? — хмыкаю я, поглаживая спрятавшихся за мной малышек.
— Я не фашист, — слышится мне в ответ. — Их уже нет. Это обед, после которого вам надо будет прослушать запись.
Мне кажется, что все незнакомые слова мой мозг просто пропускает. Я поднимаю крышку, обнаруживая под ней нечто густое, на кашу похожее, и узнаваемые кусочки белого хлеба. Теперь мне нужно подумать, верить ли этому фашисту или нет? С одной стороны, показал он себя гнидой, а с другой, ему явно важно моё выживание.