— С вами хотят поговорить, — слышу я голос Фрица.
— Что ж фашистам этим неймётся? — вздыхаю я. — Включай давай.
Я помню все свои жизни: и институтки, и малышки, и меня самой. Так вот, институтка из Смольного Императора, разумеется, видела, да и не раз, даже вживую, поэтому представшая передо мной на экране несуразица сначала заставляет прыснуть, а потом расхохотаться. Я просто даже ничего сказать не могу — меня смех душит чуть ли не до истерики.
Передо мной на этом самом экране стоит Император Всероссийский с бессмысленными глазами, на голове у него фуражка с красной звездой, а во рту трубка. Я от такого зрелища даже вздохнуть не могу — меня всю скручивает от смеха. Проснувшиеся доченьки звонко смеются вместе с мамой, экран при этом медленно гаснет. Интересно, что фрицы хотели этим изображением продемонстрировать.
— Почему вы смеётесь? — раздаётся голос, но совсем не Фрица, а чей-то другой.
— Император Всероссийский… Ха-ха-ха! В красноармейской фуражке! Ой, не могу! — отвечаю я ему. — Фриц, отключи их, пока я от смеха не умерла!
Я с трудом, прихихикивая, прихожу в себя. Это же надо, эдакую несуразность сотворить! Фрицы есть фрицы, что с них взять? Нелюди же…
На самом деле, ситуация напоминает пат в шахматах — я никогда не поверю фрицам, но запасы еды рано или поздно закончатся. И что тогда? Тогда придётся идти на прорыв, потому что взять нас измором у подлого врага не получится. Может быть, до тех пор из школы придут, а с Сашкой мы много чего сделать сможем. Надо просто надеяться на то, что местные фрицы не смогут нас как-то отравить, кстати.
— Фриц, а газом нас отравить не могут? Усыпить или убить? — интересуюсь я у бестелесного духа, и в этот момент что-то начинает жужжать.
— Атмосфера изолирована, — докладывает он.
Это же значит, что не могут, правильно?
Девочки мои гоняются друг за другом по разбросанным подушкам, играют и веселятся, постоянно оглядываясь на меня. Но видя, что мама никуда не делась, продолжают играть. Они у меня вымытые уже, да и я тоже, поэтому и резвятся, наверное. Воду они очень любят, что Мариша, что Маруся, а ушки во время мытья сами прижимают к голове так, что и не разглядишь. В это время с экрана меня то пытаются убедить, то напугать, как они считают, вот только нет в этих речах настоящей ласки.
— Почему ты нам не веришь? — очередной фриц мужского пола с интересом смотрит на меня. Как на редкое насекомое, по-моему.
— Вы лжёте, — объясняю я ему спокойным тоном. — Вы хотите меня обмануть и сделать плохо малышкам. Как всегда делали.
— Но как тебя убедить, что это не так⁈ — вопрошает он, а я вижу злость в его глазах.
— Ты думаешь, гнида фашистская, ребёнка легко обмануть? — негромко спрашиваю я. — Ребёнка, видевшего Майданек? Смотревшего в глаза мёртвой мамы? Ты, тварь, считаешь, что я всё забыла⁈
И я рассказываю этому нелюдю, какой бывает мама. На что она готова ради своего ребёнка, как закрывает и защищает. И какими бывают они — фашисты поганые. И с каждым моим словом эта тварь становится всё белее, он понимает: я всё помню, всё-всё! И пока бьётся моё сердце, буду их ненавидеть всей душой. Экран гаснет на середине моей фразы и больше не загорается, а я давлю в себе желание его разбить. Я злюсь, конечно, не в силах сдержаться, а ещё мне очень хочется плакать. Обнять кого-нибудь и плакать, потому что сил моих нет! Совсем нет сил, как будто выматывают меня эти поганые фашисты.
И тут прямо посреди комнаты вдруг возникают двое. Мужчина и женщина появляются прямо из воздуха, они одеты в старорусские наряды. Малышки мои, взвизгнув, прячутся за мамой, а я… Я не чувствую в них врага. Всей душой, всем телом ощущаю я близкого мне человека, родного, и от этого просто теряюсь, потому что нужно же маленьких защитить. Одно ясно — это не фрицы, но вот кто они?
— Здравствуй, Лада, — очень ласково, совсем как мама Лида, здоровается со мной женщина. Я даже интонации узнаю, но борюсь с собой, чтобы не сделать шага к ней.
— Кто вы? — спрашиваю я, не понимая своих реакций, но сразу же предупреждаю. — Я не отдам вам малышек!
Они какие-то очень добрые, по моему внутреннему ощущению, но верить я не тороплюсь, хотя почему-то очень хочется. Всей душой хочется поверить, и причину этого желания я не понимаю. Но женщина так ласково смотрит, как фрицы просто не умеют!
— Меня зовут Велеславой, Ладушка, — мягко произносит она, улыбаясь мне так же, как умела только мама. — Это муж мой, Станислав. Мы пришли пригласить тебя в школу Ведовства.