– И лучше, чем дёрн, воду держит. По здешней-то погоде – самое то. Правда, уж по крыше, как у нас привыкли, не походишь. Один решил сверху трубу поправить, послал человека – а он хрусь-хрусь по черепкам, и крышу перекрывать пришлось.
Наталья засмеялась.
Глядя на её ровные белые зубы, Мария вспомнила, что в ассамблее у некоторых дам во рту черно было. Спросила.
– Так это ж новая мода, не то от итальянцев, не то от французов – зубы чернить. Белые, дескать, зубы у арапов, да у обезьян. Вот глупость-то. И Васе моему не нравится.
– А Вася-то где? И утром его не было, и за обедом.
Александра тоже не было со вчерашнего вечера, но о нём Мария не спросила, поосторожничала.
– Послал государь и его и Сашу за провиантом для армии. Вроде опять война будет.
– С кем?
Наталья равнодушно пожала полными плечами.
– Да вроде с турком.
– Надолго уехали?
Наталья горестно вздохнула.
– Кто ж это знает? Обещал Вася поскорей обернуться. Скучаю я без него, Машенька, так, что и не выскажешь. Вот выйдешь замуж, сама узнаешь…
Взглянув на лицо Марии, она осеклась.
– Ты что, Маша?
Мария ответила не сразу. Наталья – добрая душа, но можно ли ей довериться? Посмотрела внимательно во встревоженные тёплые глаза и решилась.
– Наташа, ты царевича близко видела, говорила с ним когда?
– Ну, с глазу на глаз говорить не приходилось, а видать – видала и за столом напротив сиживала. Раз даже в пару в контрдансе с ним попала, когда фигуры со сменой кавалеров.
– А вот скажи, ты бы хотела, чтоб он мужем твоим был?
– Что ты такое говоришь, я же замужем!
Помолчала.
– А и впрямь, квёлый он какой-то, спина колесом и руки потные. А смотрит – ровно украл что, глазами зырк-зырк по сторонам, а голову не поворачивает.
Вздохнула.
– Вижу, Маша, не люб он тебе?
Мария не удержалась, закричала, подняв к лицу сжатые кулачки:
– Да как же он люб может быть! Сама сказала «квёлый». Ты поставь его рядом с Васей нашим или с кем другим… хоть с Сашей, – неожиданно для себя добавила она.
Наталья только ойкнула, не пытаясь остановить расходившуюся золовку.
– Вот вы с Васей в ладу живёте, друг другом любуетесь да радуетесь. Так и вчуже на вас глядеть радостно. Наташа, мне ведь тоже так хочется, чтоб как у вас с Васей… чтоб красивый был, сильный, чтоб обнял так, что сердце зашлось…
Из синих глаз брызнули слёзы. Дальше говорить она уже не могла.
Наталья молча обнимала её, гладила вздрагивающую спину, вытирала мокрые щёки, потом и сама заплакала.
Потом они отправили няню с детьми домой и долго ходили по берегу угрюмой Невы и говорили, говорили. Холодный ветер сёк мелкой крупкой, и они замёрзли, зашмыгали носами. Хотя носы-то, пожалуй, шмыгали более от слёз, чем от холода. Да и как не поплакать над подневольной женской долей! Впрочем, под конец разговора развеселились и даже согрелись, Наталья поклялась, что в беде Марию не оставит, и они решили кое-что предпринять…
Дома была суета – ждали гостей. Ах, батюшки, они и забыли! Разбежались одеваться.
К тому времени, как Мария была готова, гости уже собрались в гостиной. Подходя, она слышала голоса, выделялся уверенный голос светлейшего:
– …и ведь царевича мы этак к делам отцовым обернём, разлад в семействе царёвом государству боком выйти может…
Мария вошла, и все разом замолчали, обернулись на неё. Разглядывали, ровно лошадь на базаре. Она вскинула подбородок – что ж, пусть смотрят. Вышла на середину, покачала заученно пышной юбкой, присела, выгнув стройный стан.
Первым подошёл к ней не батюшка, а светлейший.
– Вот и красавица наша. Позвольте мне, Мария Борисовна, на правах старого знакомца…
Не выпуская её руки, повёл в обход гостей. Ей кланялись, целовали руки и откровенно разглядывали. Дам было всего две: Екатерина Алексеевна – её Меньшиков назвал «крёстная дочь царевича», и ещё толстая княгиня, Мария сразу забыла, как её зовут. Пошли к столу. Позади себя она расслышала, как высокий кавалер, с наглыми глазами и фамилией Ягужинский, сказал:
– У царевича губа не дура.
И в ответ ему хмыкнули сразу несколько голосов.
За столом разговоры были для Марии неважные: о стройке, о делах в армии, о новом патриархе. Раз только, когда зашла речь о свадьбе царевны Анны, племянницы Петра, с курляндским герцогом, на неё поглядели, как ей показалось, со значением. Но о ней и о царевиче – опять ничего. Она сидела, как струна перетянутая, готовая лопнуть.
Из-за стола встали, чтоб в кофейную комнату идти, и тут Борис Алексеевич сказал: