Все, на выход! Я подхватываю под локоток Младу и подрываюсь нестись как испуганная лань от охотников.
— Не уйдем, Стяр! Там десятка два во дворе, за мной гнались! — хрипит вернувшийся из разведки Ясень. Челюсти его сжаты, сведенные то ли страхом, то ли злостью белые губы похожи на куриную гузку.
Мать-размать… Не успели!
Стоп! Отпускаю Малдину. Набираю полную грудь воздуха и с силой выдыхаю в полном соответствии с канонами восточной дыхательной гимнастики. Успокаиваюсь, значит. Окидываю взглядом ставшие дорогими сердцу стены корчмы, убранство, столы, очаг. Это не крепость, сидеть нам тут не позволят, сожгут нахрен, значит выход только один — валить!
Собираю свою маленькую бригаду в кружок. Два десятка для нас многовато, пусть это и не профессиональные вояки, а сброд, жаждущий наживы, мужики-добровольцы, но все равно — слишком.
— Значится так, парни! Внутри нам не развернуться, массой задавят, а выходить на открытый бой тоже все поляжем. Посему предлагаю следующее: нужно приковать их внимание к большой двери, собрать тут всех, а самим выскользнуть через заднюю.
Кисляк на рожах виснет у всех, кроме Юрки, тому хочется драться, а не бежать. Вран и вовсе морщится, словно никогда не слыхал большей глупости.
— Ты думаешь, они не станут через заднюю дверь рваться?
— Она узкая, сам знаешь, толпой через нее не вломишься. Оставят пару человек для присмотру, но ведь мы их очень нежно приберем, верно? Это же не гридни, а разбойники с большой дороги, справимся как-нибудь…
Опытный дружинник неуверенно жмет плечами, но больше не перечит. Я произвожу расстановку:
— Юрка, Рык и Ясень держат заднюю дверь. Будут ломить, покажите, что просто так не пустите. Остальные здесь со мной. Нужно их подразнить, чтоб разгорячились…
Договорить мне не дают. Мощных бах в дверь и что-то на громком тарабарском снаружи.
— Чего орут, Яромир?
— Спрашивают: почему закрыто?
— Курши?
— Земиголы.
На том спасибо. Иметь дело с дружиной пресловутого Горхида мне совсем не охота.
— Скажи им, мол, не работает корчма, учет у нас, инвентаризация.
Яромир прокричал через дверь несколько коротких фраз и я не уверен, что перевод его был точен.
Заткнулись. Переварив услышанное, снова сапогом по двери.
— Хозяева! Эй! Отворяйте, разговор есть!
О, надо же, толмача привели! По-русски без единой запинки балакает и голос такой бодрый, уверенный. Сейчас шнурки погладим и сразу же отворим, раз такое дело!
Но сначала — переговоры. Чтоб не вздумали разбежаться по окрестностям и помешать нам смыться. Я постарался, чтобы и мой голос прозвучал как можно внушительнее:
— Шли бы вы отсюда, ребята, это собственность Андрюхи Старого, виры захотели? Корчма закрыта, говорю вам!
За дверью снова помолчали. Оно и понятно, сколько нас внутри они не знают, кто мы — тоже, а вот меня наглого берут на карандаш.
— Открывай, умник, ломать начнем! — снова кричат на понятном мне языке. — А когда сломаем, яйца твои вокруг березы намотаем!
Очень серьезное заявление, аж холодок по спине. Я не сдерживаюсь и бросаю быстрый взгляд на бледную Младину. Ну, положим, до моих яиц еще добраться надо…
— А начинайте, вам же хуже, первый, кто войдет, живым не выйдет!
На сей раз безмолвие с той стороны длится подольше. Потом слышится яростное переругивание. Наконец тишину прерывает сильнейший удар топора и треск разрубаемой в щепки двери. После нескольких молодецких ударов, отточенное лезвие боевого топора насквозь прошибает неокованные дверные доски, мне кажется, что с тусклого лезвия срывается завиток пара.
Рубят уже втроем, из самой середины правого от нас дверного полотна вылетает кусок древесины в две ладони. Внутрь немедленно просовывается торчащая из толстого рукава тулупа лапа в надежде нащупать и приподнять засов. Мороз без раздумий рубит топором. Кисть с безжизненными пальцами брякается о порог, раздается вой боли и взрыв негодований. Слышатся и смешки. Затем чей-то сильный голос повелительно произносит несколько слов. Я не лингвист, но выговор явно не латгальский и не земигольский.
Подвинув мощным плечом Мороза ближе к двери подходит Торельф. Кричит что-то по-своему. Выслушав ответ, произнесенный все тем же сильным голосом, щерится зло и весело, крепче сжимает свой топор.