е своими воплями. Рассказал я, естественно, без лишних под-робностей, но и этого ей хватило, чтобы оценить мое состояние как достойное сочувствия. — Тебя снятся вещие сны? — спросила она потом с уважением и крохотной толикой страха в голосе. Видно, что жалеет меня со всей широтой своей незатейливой души, свою мать она потеряла семь лет назад и знает каково это, ибо видела ее смерть воочию. У меня же все не как у людей. Дерусь преимущественно голыми руками, рабов освобождаю, из лесных татей в княжьи десятники, добрый и умный. Вдобавок ко всему потенциальный ведун… Еще бы, ведун как и волхв весьма авторитетные люди в древнем социуме. Только они бывают настоящими как Велг, который явно почуял неладное в отношении меня, и откровенными шарлатанами, кои за определенную мзду могут и поволховать и поворожить и наплести простодушному населению о будущем почище мастеров пера, творящих в жанре фантастики. Настоящий ведун, если он еще и воин, человек высшего пошиба, почти князь…Нет, я не ведун. К счастью или сожалению. Мои сны касаются только меня и моего далекого прошлого. Или будущего, тут как посмотреть. Да и насчет их правдивости можно спорить. Тем не менее, я был поражен и подавлен самим фактом материнских похорон. Младу я успокоил, сказав, что еще ни один мой сон не сбывался. А вот Гольцу рассказывать свой сон я не стал. Он видел настоящую мать Стяра в Вирове и наверняка удивится моему удрученному состоянию, ведь тогда я даже повидаться с ней и сестрами не соизволил, предпочел откупиться. Не сказал, несмотря на то, что Голец один из немногих с кем я могу говорить открыто. Я ему больше не атаман, он мне не подчиненный, даже в моем десятке не состоит. В Полоцке кроме него нет, кого бы я знал дольше. Ну еще Невул с Жилой. Те тоже — свои, но подо мной как под десятником, им место знать положено, а Гольчина — равный. Почти. Все же помладше меня, пацан еще по сути, душара… Зато с некоторым самодовольством выложил Гольцу добытые от скорняка сведения, рассказал про отрока с уздечкой и про киевского воеводу Свенельда. Скривившись словно от зубовной боли, Голец поведал мне об общеизвестности этих фактов, а также о том, что печенежского паренька зовут — Сыкча. — Мальчишку при себе оставил? — спрашивает придирчиво. — А куда его? — жму плечами. — При корчме будет, подай-принеси. Платить не стану, хватит с него и прокорма. Взгляд у Гольца чудной, как у мужика, который сунул в потайное место заначку, а теперь ее там не находит. — Не пойму, ты чем-то встревожен? — Думаю, скорняк врал тебе. — С чего бы это? — А не сходятся концы с концами. Если он такой распрекрасный умелец, каким себя выставил, то уж наверняка нашел бы чем отплатиться варягу за побитых холопов. Не воинов, заметь, обычных холопов. Дворня — пастухи да ездовые. Не так дорого они и стоят. С варягом можно было ряд заключить, отработал бы малец срок и вернулся к семье. Там дело в чем-то другом. Ты бы у отрока того прыткого поузнавал зачем на самом деле родич его сюда притащил и на чужих людей кинул, глядишь — узнали бы. — Поспрашаю, — обещаю я. — Пооботрется и сам все выложит. Слова Гольца заставляют меня задуматься. Обвести вокруг пальца доверчивого меня Вовану не составило труда. За проведенные здесь месяцы я начал понемногу разбираться в оружии, знаю цены на рынке, понимаю толк в товарах первой и не первой необходимости, научился выстраивать свой десяток в правильный боевой строй. Однако, в нюансах местного права я путаюсь как сопляк в приспущенных колготках. Ребята из моего десятка начала нашего с киевлянами разговора не слыша-ли и, слабо въехав в основную тему, тоже не насторожились. Если этот Вован меня запросто просчитал и надул в уши развесистой пены — сам виноват. А Юрок-то, ничего пацанчик. Шустрый, исполнительный как корабельный юнга. Вьется возле длинного Яромира как пчелка вокруг медоносного цветка, Младину слушается точно мамку родную, ночует в общей зале в уголке, ест мало, спит тоже… Ладно, разберемся… Осень приходит плавно и незаметно. Дела в корчме идут просто великолепно. Под своим топчаном я вырыл нычку для хранения драгоценностей и прячу туда кубышку с самым дорогим из того, что удается взять за обеды и ужины. В основе своей это редкие золотые кругляши, серебряные слиточки — гривны и украшения из драгметаллов. Шкурами и прочим товаром расплачиваюсь с поставщиками пива и жорева, никого не обижаю, со всеми честен и обходителен. Парням своим выплатил месячные дивиденды, не особо большая, но все же прибавка к княжьему жалованию приятная. Не обделил и княжонка. Ольдар тоже приложил руку к "соленому" делу и по праву получил свою долю, равную с остальными. Княжич, собственно, и без этого не голодал да кому ж помешают карманные денежки, дело-то молодое… Несмотря на то, что я по сравнению с дружной братией лодейного двора нехило так приподнялся аж до управляющего древнерусской забегаловкой, разлада между нами никакого. Относятся ко мне как к своему в доску, но без панибратства, соображают, что я не просто корчмарь — десятник. Причем умный и удачливый. Уважают, короче. Особливо после памятного турнира на день Перуна. Уважали и до праздника, но теперь — особенно, некоторые так и вовсе в рот заглядывают, не вылетит ли из моих уст чего дельного. Я склонен полагать, что парни мои за мной в огонь и в воду. Да и не только мои, Сологубовы тоже. Как и сам Сологуб. Через четыре недели после торжественного пира в честь открытия обновленной корчмы, рано поутру является в нашу каморку Млада. Встает она раньше меня, деликатно оставляя в постели потянуть ляжки с часок в преддверии трудного рабочего дня, но сейчас возвращается в комнатку не для того, чтобы выполнить роль будильника — сообщить чего-то хочет. Особо приятное, ибо сияет как натертое серебряное зеркало. — Ты чего такая довольная? — спрашиваю, сладко потягиваясь. — Понесла я! — объявляет и улыбается во все лицо. — Чего понесла, куда? — никак не могу врубиться я. Ну и понесла и понесла, чего так радоваться? — Потяжелела ребеночком твоим. Нашим… Я принимаю сидячее положение на мягких шкурах, служивших нам постелью последний месяц с лишним. Она, понятно, рада, а вот я не знаю какие слова выдавить из сведенного спазмом гор-ла. Фонтан мыслей бушует в голове. Почему? Зачем? А ты как думал? Пользовать девку и не иметь далеко идущих последствий? Это тебе, Андрюша, не конец двадцатого века! — Так ты это… не предохранялась что ли? — только и могу ошарашено промямлить я. — Не понимаю тебя, Стярушка… что за пред-охранялась? От кого? — Ну я не знаю… микстуры, снадобья травяные, чтоб не зачать… — Зачем? По ходу, искренне не понимает зачем. Вспоминаю Алену — управляющую Фроловским кинотеатром-рестораном "Стрелой" и бывшую Фроловскую же любовницу. Постарше меня, но всем бы дамам в ее возрасте такую внешность и фигуру. С Аленой у нас случались плотские отношения без обязательств, утехи ради, здоровья для, что называется. Насчет каких-то последствий я не переживал ни на грамм, знал, что у нее все под контролем. Ей и так хорошо, зачем ей дети? Расслабился осел! Ох, недаром с языка при Гольце слетела внезапная мысль о собственной усадьбе с домиком. Подсознание сработало. По ходу, придется полноценной семьей обзаводиться, не кидать же девчонку в интересном положении. А что, мне она по сердцу. Насчет великой любви не скажу, но, чуется мне, Млада будет хорошей матерью и отличной женой. Запретов на вольный секс в этом мире нет. Многие незамужние девки свободно кувыркаются с парнями, особливо жалуют отроков и гридней из княжеской дружины, родить от воина — родить воина, защитника. Такого в любой род примут, своим запишут без вопросов. Я обреченно откидываюсь на валик подушки. — Не рад? Улыбка слетает с лица Младины. Смотрит почти испуганно — вдруг не угодила! От жалости к ней меня переворачивает да так, что мысли, наконец, выстраиваются ровными рядами как городской частокол. — Рад, — говорю и думаю — будь, что будет! Вернусь из похода живой с Мишей или без, сыграю свадьбу, да дом построю. Будем с Младой Рогволду паству плодить, дело общепитовское развивать, может и со службы княжьей уйду. А не вернусь — память по себе оставлю, пущай чудо босоногое по земле бегает, папку со слов матери знает… — Рад я, Млада, рад. Иди ко мне, подождут там… Настроения — ноль. Полный и абсолютный как в космическом вакууме. Я бы с удовольствием остался при корчме, но долг толкает присутствовать на строительстве корабликов для грядущего военного похода на куршей. Воздав ежедневное должное старине Сильвестру, поднимаюсь на надвратную башенку поглазеть на речную ширь-синь да поболтать со скучающим под четырехскатной крышей Прастом. Болтать особо не о чем. Праст сонен и пребывает в мрачном настроении вследствие хорошо проведенного вечера, переходящего в утро. Башка раскалывается у Прастушки, кваском опохмелиться хочет да коварный я не позволяю. — Смены дождешься — отпущу, а пока стой, в оба гляди как бы кто чужой вынюхивать чего мы тут строим не полез. — Кому надо все уже давно знают, — недовольно бурчит Праст, но, повинуясь приказу, покрепче сжимает копье и устремляет мутный взор на речку и прибрежье. — О! Гляди-ка, Стяр, а вот и чужие! Хм, чужие здесь это из ряда вон. Заглянуть в наш маленький острожек обычно желающих не сыскать. Гляжу вниз. У ворот огороженной стеной верфи появляются двое. Вообще-то появившихся пятеро, но