голодал да кому ж помешают карманные денежки, дело-то молодое… Несмотря на то, что я по сравнению с дружной братией лодейного двора нехило так приподнялся аж до управляющего древнерусской забегаловкой, разлада между нами никакого. Относятся ко мне как к своему в доску, но без панибратства, соображают, что я не просто корчмарь — десятник. Причем умный и удачливый. Уважают, короче. Особливо после памятного турнира на день Перуна. Уважали и до праздника, но теперь — особенно, некоторые так и вовсе в рот заглядывают, не вылетит ли из моих уст чего дельного. Я склонен полагать, что парни мои за мной в огонь и в воду. Да и не только мои, Сологубовы тоже. Как и сам Сологуб. Через четыре недели после торжественного пира в честь открытия обновленной корчмы, рано поутру является в нашу каморку Млада. Встает она раньше меня, деликатно оставляя в постели потянуть ляжки с часок в преддверии трудного рабочего дня, но сейчас возвращается в комнатку не для того, чтобы выполнить роль будильника — сообщить чего-то хочет. Особо приятное, ибо сияет как натертое серебряное зеркало. — Ты чего такая довольная? — спрашиваю, сладко потягиваясь. — Понесла я! — объявляет и улыбается во все лицо. — Чего понесла, куда? — никак не могу врубиться я. Ну и понесла и понесла, чего так радоваться? — Потяжелела ребеночком твоим. Нашим… Я принимаю сидячее положение на мягких шкурах, служивших нам постелью последний месяц с лишним. Она, понятно, рада, а вот я не знаю какие слова выдавить из сведенного спазмом гор-ла. Фонтан мыслей бушует в голове. Почему? Зачем? А ты как думал? Пользовать девку и не иметь далеко идущих последствий? Это тебе, Андрюша, не конец двадцатого века! — Так ты это… не предохранялась что ли? — только и могу ошарашено промямлить я. — Не понимаю тебя, Стярушка… что за пред-охранялась? От кого? — Ну я не знаю… микстуры, снадобья травяные, чтоб не зачать… — Зачем? По ходу, искренне не понимает зачем. Вспоминаю Алену — управляющую Фроловским кинотеатром-рестораном "Стрелой" и бывшую Фроловскую же любовницу. Постарше меня, но всем бы дамам в ее возрасте такую внешность и фигуру. С Аленой у нас случались плотские отношения без обязательств, утехи ради, здоровья для, что называется. Насчет каких-то последствий я не переживал ни на грамм, знал, что у нее все под контролем. Ей и так хорошо, зачем ей дети? Расслабился осел! Ох, недаром с языка при Гольце слетела внезапная мысль о собственной усадьбе с домиком. Подсознание сработало. По ходу, придется полноценной семьей обзаводиться, не кидать же девчонку в интересном положении. А что, мне она по сердцу. Насчет великой любви не скажу, но, чуется мне, Млада будет хорошей матерью и отличной женой. Запретов на вольный секс в этом мире нет. Многие незамужние девки свободно кувыркаются с парнями, особливо жалуют отроков и гридней из княжеской дружины, родить от воина — родить воина, защитника. Такого в любой род примут, своим запишут без вопросов. Я обреченно откидываюсь на валик подушки. — Не рад? Улыбка слетает с лица Младины. Смотрит почти испуганно — вдруг не угодила! От жалости к ней меня переворачивает да так, что мысли, наконец, выстраиваются ровными рядами как городской частокол. — Рад, — говорю и думаю — будь, что будет! Вернусь из похода живой с Мишей или без, сыграю свадьбу, да дом построю. Будем с Младой Рогволду паству плодить, дело общепитовское развивать, может и со службы княжьей уйду. А не вернусь — память по себе оставлю, пущай чудо босоногое по земле бегает, папку со слов матери знает… — Рад я, Млада, рад. Иди ко мне, подождут там… Настроения — ноль. Полный и абсолютный как в космическом вакууме. Я бы с удовольствием остался при корчме, но долг толкает присутствовать на строительстве корабликов для грядущего военного похода на куршей. Воздав ежедневное должное старине Сильвестру, поднимаюсь на надвратную башенку поглазеть на речную ширь-синь да поболтать со скучающим под четырехскатной крышей Прастом. Болтать особо не о чем. Праст сонен и пребывает в мрачном настроении вследствие хорошо проведенного вечера, переходящего в утро. Башка раскалывается у Прастушки, кваском опохмелиться хочет да коварный я не позволяю. — Смены дождешься — отпущу, а пока стой, в оба гляди как бы кто чужой вынюхивать чего мы тут строим не полез. — Кому надо все уже давно знают, — недовольно бурчит Праст, но, повинуясь приказу, покрепче сжимает копье и устремляет мутный взор на речку и прибрежье. — О! Гляди-ка, Стяр, а вот и чужие! Хм, чужие здесь это из ряда вон. Заглянуть в наш маленький острожек обычно желающих не сыскать. Гляжу вниз. У ворот огороженной стеной верфи появляются двое. Вообще-то появившихся пятеро, но я вижу только двоих, настолько они колоритны и ярки по отношению к своим спутникам — на вид обычным людинам, только очень смуглым. — Пригляди, — велю Прасту и спускаюсь по связанной из толстых жердей лестнице, отворяю ворота, выскальзываю наружу навстречу гостям. Эти двое тоже смуглые. Один повыше и постройнее в отлично сшитом, черном камзоле без воротника и пуговиц, украшенном серебряной вязью от горловины до края подола. Широкий пояс украшен золотыми и медными бляшками, а также двумя кожаными кошелями, явно не пустыми. С пояса на правое бедро свисает кинжал в сверкающих драгоценными каменьями ножнах, на левой стороне — длинная, тяжелая сабля в таких же умопомрачительных ножнах. Штанцы на нем из мягкой черной кожи с обмотками цвета спелого апельсина от колен до коричневых башмаков. Под камзолом проглядывает шелковая рубаха небесно-голубого цвета. Лицо как у болеющего желтухой пациента инфекционного отделения районной больнички. Черные глаза в обрамлении длинных, изогнутых ресниц, тонкий длинный нос, тонкие губы, подбородок узкий. Порода, одним словом. Я бы сказал — арабская кровь, вот только арабов я здесь еще не видел и в своем предположении остаюсь очень скептичен. Замечаю еще один штрих в облике "араба" — белесый шрам сантиметров в пять длиной над правой бровью. От меча или сабли, я так думаю… Второй смуглячок — полная противоположность меченого. Он пониже, поупитаннее, с мяси-стыми губами и носом, глаза большие, влажные. Одежда цветастая как у цыганки: желтые шаровары, подвязанные красными тесемками, свободная синяя рубаха в красных неровных пятнах, поверх рубахи кожаный панцирь с железными нашивками. А на голове… на голове — тюрбан. Вернее, что-то типа тюрбана — в складку намотанная белоснежная ткань с торчащим из макушки павлиньим пером. Из вооружения при нем выгнутый в крендель, короткий лук и сабля как у "араба", только не в таких богатых ножнах. Всем своим видом я выражаю немой вопрос — на кой ляд приперлись, чужие люди? — Сборщик податей на причалах сказал нам, что здесь мы сможем отыскать князя этого горо-да. Скажи, так ли это? "Араб" не дурно болтает по-нашему, акцента почти не слышно, если на рожу не смотреть, не поймешь, что нездешний. — Князя Рогволда здесь нет, — говорю, не кривя душой. Рогволда вообще нету в Полоцке, так как вторые сутки изволит охотиться в подвластных лесных угодиях на косолапого любителя малины и медка. А где охота, там и пьянка по результатам, так что еще дня три хозяина в городе не будет. — Есть его сын княжич Ольдар. Известить? Мне поспешно и утвердительно кивают и в этом жесте читается тревога. — Откуда вы и что вам нужно? — с ходу берет чужаков в оборот младший сынишка Рогволда. Посланный мной Жила оторвал его от игры в кости со Стегеном — слабаком по части этого развлече-ния, оттого любимого соперника Ольдара. Внутрь лодейного двора княжич прибывших незнакомцев не впускает, Праст прикрывает за нами воротину, поднимается наверх и демонстративно накладывает стрелу на тетиву своего лука. По ту сторону ворот Сологуб собрал еще четверых на всякий случай. В кои-то веки — происшествие, уставшие валять дурака дружинники рады любому нетривиальному событию как щенки, впервые увидевшие кота. — Мое имя Джари, княжич Ольдар. — с низким поклоном отчетливо проговаривает "араб" и указывает на щекастика в тюрбане. — Это мой спутник Мадхукар, он не говорит по-словенски. Гости, кажется, ничуть не смущены возрастом княжича, полны уважения и почтительности. — Говори ты, — разрешает Ольдар и подпускает в выражение своего лица важности. — Но учти, чужеземец, если ты собираешься просить беспошлинного прохода вверх по реке или уменьшения стоимости работы грузчиков — лучше сразу уходи, мзда неизменна. Точно — араб! Глаз у меня — алмаз. Однако не совсем понятно, что за араб. Воин или торгаш. Прикид богатый, шрам опять же… — Нам не нужно послабление мзды, нам требуется помощь иного рода, — говорит Джари. — Нас хотят убить. Мы желали бы получить защиту у князя Рогволда. Мы хорошо заплатим. Золотом. Брови безусого княжича хмурятся. Он бросает на меня нерешительный взгляд. Я мотаю подбородком в сторону араба — пущай, дескать, дальше буровит… — Мы шли в Новгород из земель данов, но по воле богов и по воле морских волн оказались под стенами этого великого города и просим помощи у владык столь сильного княжества… — В Новгород вы шли? — перебивает Ольдар. — Да, юный князь, — снова отвесив поклон, подтверждает свои слова Джари. — Мы направля-лись туда для торговли, но сбились с пути. Все же — торгаш. Хотя может и наврать… — Не может быть! — восклицает пораженный Ольдар. — Никакой кормчий не может промахн