— Ты видел их корабль? — спрашиваю я, ковыряя в зубах сорванным сухим стебельком.
Отвечает, что видел. Ничего особенного не наглядел. Необычный, да, но не более того.
А вот я вчера при более пристальном осмотре сарацинского корабля обнаружил небольшую плоскую, треугольную площадку на носу у основания балки бушприта. Ни на лодиях, ни на драккарах такой конструкции нет, да и вообще корабль арабов мне показался прогрессивнее своих северных побратимов. Пусть весла тяжелее и управляться с одним должны двое, зато мачт с парусами тоже в два раза больше чем на здешних корабликах. Джари уверяет, что по спокойной воде мавр летит как стрела и маневренность вроде неплохая.
— Я хочу попробовать его выкупить.
Остановившись так резко, что в него едва не врезался тощий тип с плетеным коробом за спиной, Вендар внимательно изучает мое лицо секунд двадцать, точно врач инфекционист в поисках опасной сыпи на щеках пациента.
— Зачем тебе, тем более такой? — спрашивает он наконец.
— Огнеметатель на него установлю. Как думаешь, князь не взбрыкнет, если у меня будет свой корабль?
Глава двадцать вторая
— Эк, завернуло! — недовольно ворчит Ясень, плюхается на лавку и принимается с силой растирать озябшие кисти. — Того и гляди снег сыпанет, холодно как посередь зимы, бр-р-р… Таким ходом день-два и Двина закроется.
— Пройди к очагу, отогрейся и не скули как щенок без суки, — хмуро советует Ясеню Вран, поправляя на плечах мягкий лисий воротник. В отличии от уроженца вировской стороны, он уже перешел на зимнюю форму одежды, одет и обут жарко, ибо начало октября, действительно, теплом не балует. Мороз уже не только по ночам, но и днем градусов пять-шесть наскребает, а может и всю десяточку, потому как реально холодно. Врану студиться никак нельзя, совсем недавно покинул хворобное ложе в доме своей зазнобы, где долго отходил от ран, полученных в схватке с данами. Вроде бы и не страшные раны, а крови через них вышло многовато, всегда красное лицо опытного дружинника сейчас чуть розовее выбеленной холстины.
— Я лучше чаркой отогреюсь, — хитро блеснув очами, отвечает Врану Ясень. — Плесни мне сбитня, Яромир!
— Да смотри не добавляй в пойло моему другу лошадиной ссаки как ты любишь, а то он быст-ро захмелеет! — встревает Мороз. Ему меньше недели назад сняли с лица повязку. Клинок дана разва-лил до кости щеку от виска до подбородка. Теперь дружинник щеголяет с устрашающим багровым шрамом как у Франкенштейна. Что не мешает ему отпускать дурацкие шуточки.
Ясень явился последним. Я обвожу взглядом званых гостей и не могу сдержать прущее из ме-ня чувство радости и гордости. Вон как приоделись хлопцы, не хуже бояр полоцких выглядят. Одежка на всех добротная, дорогая — шерсть, меха и кожа. Обувка — тоже. Пояса и ремни новехонькие, оружие лучше прежнего, если месяцем раньше никто из них не брезговал простецким топориком в качестве основного орудия самозащиты и нападения, то нынче у каждого в наличии хороший меч, кольчужка и пластинчатые брони. На шее у кого цепка золотая, у кого кусок серебра — гривна, на пальцах перстеньки с самоцветами.
Вот что узаконенный гоп-стоп с храбрецами делает — в состоятельных, уважаемых людей превращает. Про наш наезд на ярла Хакстейна в Полоцке легенды ходят, дружинный народ завидует люто.
Кольчуг, шлемов и броней сейчас на нас нету, не на драку собрались, а на праздничный акт чревоугодия по случаю выздоровления всех членов моего десятка. Вран, Стеген, Жила, Невул, зале-чивший глубокую рану в плече Праст, Ясень, Мороз и примкнувший к ним Голец, куда ж без него. Здесь же и Сологуб с одним из своих лучших дружинников — Чусом.
— Рад вас всех видеть, братцы! — объявляю я со всей искренностью, потому как действительно рад. — Хоп!
С деревянным треском дружно сдвигаются кружки, плесканув бурым содержимым на стол. Это я их научил. Не проливать хмельное, а чокаться. Так веселее. И литровые кружки с ручками тоже я умельцам заказал. Мне так привычнее, никак не могу приспособиться к здешней посуде.
— За тебя, Стяр! За удачу твою и нашу! — весело кричит Мороз.
— За Стяра!
— За удачу!
Взапой хлебают из кружек как слоны из бочки, пока дыхалки хватает. Первую обязательно до дна. Вторую — за помин погибших товарищей, теперь они не с нами, теперь пускай их боги в светлом Вирии балуют.
Я пристально вглядываюсь в довольное лицо Мороза. Вот он сидит живой-здоровый, крепкими зубами мясину с полуметровой берцовой оленьей кости отрывает. Напутал чего-то Туровский ведун Велг со своим нехорошим предсказанием насчет его, Мороза гибели. Бывает. Хорошо, что напутал…
— А хороша у тебя милка! — замечает Ясень, провожая принесшую к нашему столу горячие ржаные лепешки Младину завистливым взглядом. — Она же Вировская? При боярыне челядинкой была?
— Была при боярыне, теперь при мне. Боярыня Любослава освободила ее и ко мне отпустила.
— Везучий же ты, десятник! — кивает Ясень и поднимает кружку. — Иному хоть всю жизнь за удачу пей, все равно до смерти в дерьме ползать будет, а к тебе она сама липнет, как бабы! За удачу!
Голодный жор после дневной смены потихоньку ослабевает, жадное чавканье, глотание и бульканье переходит в спокойную фазу, сопровождаемую воспоминаниями нашей славной победы. Рассказывает в основном Мороз, Прасту с Враном лишь изредка удается вставить словцо, чтобы до-полнить или поправить товарища. Я помалкиваю, пущай братва потешится, вон как Голец уши оттопырил, каждое междометие ловит, интересно ему бедолаге в очередной раз послушать как великие дела делаются.
Когда описание наших приключений подходят к логическому концу, Голец ни с того, ни с сего вдруг заявляет, что этим летом скончалась Великая княгиня киевская Ольга.
— Тоже мне новость, последний в городе холоп это знает, — фыркает Вран.
— Крутая была баба. Ей бы не с бородой между ног уродиться, а с мужеским торчком, всем князьям князь бы вышел! — подхватывает тему Мороз.
— Она и была как князь. Пока Святослав в походах развлекался, всеми киевскими землями она управляла и кое какой порядок навела. Нападение печенегов на Киев здорово ее подкосило, чуть не сдала осажденный город, чтобы упасти жителей от надвигающегося голода.
— Это все из за веры в христианского слабого бога, — лезет с авторитетным словом Сологуб. — Ни один из почитателей Перуна не стал бы отдаваться на милость степнякам. Уж лучше в бою пасть, чем смуглорожим руки лобзать…
Я слушаю их болтовню и все больше склоняюсь с выводу, что Голец не просто так завел этот разговор, больно уж надулся он от важности. И не ошибся…
— Выкладывай давай, а то лопнешь, — приглашаю помощника боярина Дрозда к разглашению государственной тайны.
Еще немного поважничав, Голец рассказывает, что по свежим агентурным сведениям Великий князь Святослав собирается возвращаться с дружиной в Болгарию, так как в Киеве его больше ничего не держит. Княжить за себя оставляет старшего сына Ярополка, среднего Олега сажает к древлянам в Овруч, а младшенького Владимира у него выпросили князем новгородцы. Старший сын Рогволда княжич Рагдай уйдет со Святославом.
Судя по выражению лиц братвы, новость эта не производит на них должного эффекта. Ну уходит Святослав, Ярополк останется за него, не вернется Рагдай, им до этого нет никакого дела. Они тут в Полоцке и князь у них свой, сильный и независимый. Почти. Малую толику дружеских даров киевскому князю Рогволд все же иногда отсылает. Не дань, а именно дары, в знак союзнических отношений. Так было с Ольгой, так было со Святославом. Как будет с Ярополком, когда грозный победитель хазаров будет за тридевять земель?
Ясно мне одно — теперь куршскому походу быть стопроцентно. Рогволду больше нет нужды оглядываться на Святослава.
— Вот никак не пойму я, Стяр, зачем тебе понадобилось покупать корабль! — неожиданно вопрошает Голец, — Лучше бы дом купил, с садом и хозяйством.
Бывший вировский лесной лиходей, похоже, искренне возмущен таким недальновидным вложением чужих денежных средств. Нет сомнений, уж он бы потратился куда более мудро и постарался приобрести упомянутое им самим материальное богатство. Никак не поймет главного — я не хочу остаться сторожить Полоцк, когда Рогволд пойдет туда где пропал Миша. Этот корабль моя контрамарка на танец с саблями.
— Дом я построю когда нужно будет, а в поход лучше идти на своем кораблике, — терпеливо объясняю соратнику, отпивая из кружки стоялого квасу.
— Хм, даже у Змеебоя своих лодий нет, — справедливо замечает Голец, шлепая себе в миску половник густой сметаны.