— Погоди, Аврор, тут всё равно дело серьезное. — Лиза забеспокоилась. — Курица, конечно, не дочь и не жена, но она тоже может быть в опасности.
— Лиззи, бейби, тебе столько предстоит узнать в Новом году, — вздохнула Аврора.
— Сударыня, уверяю вас, волноваться не о чем. Филипп Петрович мне как-то рассказывал про Камиллу Головастикову. — Граф впервые за вечер улыбнулся.
— Да что происходит-то, во имя вселенского альфакальцидола? — заорала Лиза, окончательно потеряв терпение.
— Камилла — это моя драгоценная, обожаемая, прелестная резиновая курочка! — торжественно объявил Ангел, закрыл глаза в знак невосполнимой потери и смиренно склонил голову, как после причастия.
В этот момент из колонок грянуло «Боже, Царя храни!», только без слов и в какой-то альтернативной переработке, с проникающими до самой селезенки басами. Все встали — улыбаясь, словно предвкушая что-то хорошее. Лиза тоже поднялась, чтобы не быть белой вороной. Хотя гимн её страны был совсем другим. И улыбаться под него не следовало.
Вместе с оглушительным звуком из перфорированных потолочных панелей хлынул поток разноцветных конфетти.
В одно мгновение безликий, стерильный ресторан превратился в океан ярких красок.
Российская империя вошла в новый год. И это было сногсшибательно. Особенно для того, кто нетвердо стоял на ногах.
Гимн закончился.
— С новым годом! С новым цветом! — зашумели посетители.
Все бросились обниматься, смеяться и хлопать друг друга по плечам. Люди лепили из конфетти рыхлые «снежки», радостно швыряли их друг в друга, хохотали во весь голос, словом, вели себя, как бессмысленные пятилетки на прогулке в детском саду. Громче всех пищал Ангел, мгновенно позабывший о своей безмерной скорби по пропавшей Камилле. Он наподобие юного козлика скакал по усыпанному конфетти полу, хватал с чужих столов яркие кружочки и горстями засовывал их за шиворот всем подряд. Напомаженный кок на его голове растрепался и покрылся россыпью нарезанных бумажек; налипли они и на губы, и на блестящую грудь, сам же он весь раскраснелся от веселья и довольства.
Макс ни в кого ничем не кидался, а непринужденно прогуливался между столиками, сунув руки в карманы твидовых брюк, насвистывая и всячески делая вид, что он совсем не следит за соблюдением порядка, хотя, кажется, именно это он и делал. Изредка он запрокидывал голову к потолку и ловил ртом очередную «снежинку», пикирующую с металлических небес.
Присмотревшись, Лиза поняла, что конфеттишкой норовит угоститься каждый посетитель. В том числе и изысканный граф фон Миних. Откуда-то он взял чистый бокал, нацедил туда своего золотого шампусика и теперь был занят тем, что растворял в сверкающей жидкости круглые бумажки. Бумажки растворялись подозрительно быстро.
— Граф, какого папаверина вы делаете? И почему все вокруг едят эту цветную дрянь? — перекрикивая гул и гам, крикнула Лиза через стол.
Фон Миних подошел поближе со своим золотым бокалом.
— Это традиция, сударыня, — объяснил он. — Попробуйте хотя бы одну.
— Вот еще! — фыркнула Лиза. — Я пока еще в своем уме. Бумагу есть, выдумают тоже. А еще называют себя прогрессивной империей. Дураки какие. Одна я умная. Ну разве что еще Аврора.
Она кивнула на программистку, которая единственная из всех не ела конфетти, а с суровым видом их поджигала, прямо на лету, выпуская из своего Перстня крошечные, ослепительно зеленые лазерные лучики. Невесомые кругляшки вспыхивали в воздухе, как маленькие китайские фонарики, и сгорали, не успев приземлиться на стол.
— Класс, — с уважением сказала Лиза. — Я тоже так хочу.
— О, сударыня, так ни у кого из нас не получится, — усмехнулся граф. — Госпожа Успенская работала в «Емеле» — это научный оборонный центр, там в свое время и придумали климатическое оружие. Но оно закодировано на стольких уровнях, что даже Авроре взломать эту защиту не под силу… А вот Перстень со встроенным лазерным лучом она каким-то образом раздобыла.
— Как? Стянула из лаборатории?
— Боюсь даже предполагать. Модель «Ручной василиск» получают под расписку только агенты Третьего отделения… Когда-то и у меня такой был… — Граф помрачнел, глотнул шампанского, потом тряхнул головой, отмахиваясь от воспоминаний. — Так или иначе, Аврора никогда не ест лепестки. Принципиально. Она против любых традиций, и ее упрямство — уже тоже своего рода традиция Седьмого отделения.
— Лепестки?
— Да, так они называются. Попробуйте, Елизавета Андреевна. Не пожалеете, слово дворянина.