Все застыли, пораженные.
Сова. Довела-таки, окаянная, царствие ей небесное!
Кашалот (придя в себя). Стрекоза, возьмите себя в лапки и расскажите, что произошло.
Стрекоза (всхлипывая). Алеродида читала, читала, читала… Я собрала все свое самообладание и терпела, потому что все время помнила: «Там мои товарищи, они на меня надеются, мой долг — продержать ее здесь, пока не закончится летучка». Силы мои таяли, мне уже стало дурно, но я крепилась, пока она не дошла до одного эпизода из ее жизни — как она однажды была напаутирована…
Все. Напаутирована?
Стрекоза. Да, у нее так и было написано: «В этот роковой миг мое безмерное ликование было прервано чудовищно безжалостным образом — я была напаутирована»… Я тоже переспросила, и Алеродида объяснила: «Это значит, что я налетела на паутину». Она в тот момент подумала, что это конец, и я тоже надеялась, что это конец, но — увы! — Алеродида не прилипла к паутине, а просто упала на землю, а когда пришла в себя, поняла, что ее спасла пудра.
Рак. Чепуха какая-то… Как это пудра может спасти?
Стрекоза. Толстый слой пудры, которым вся она покрыта, не дал ей прилипнуть к паутине. А дальше она прочла такую фразу — я буду помнить ее до смертного часа: «Вновь все во мне ликовало, моя ликующая душа пела, и в ее ликующем голосе ощущалось безмерное ликование. Это был ликующий гимн жизни!» На этом месте она запела гимн. (Поет). «Природа поступила мудро, снабдив Алеродиду пудрой!» (Содрогаясь.) Если бы вы слышали ее голос… Тут на меня нашло какое-то затмение — я бросилась к рукописи, схватила ее, подняла — не представляю, откуда взялись силы! — и прихлопнула автора одним ударом… (Плачет.)
Гепард. Не знаю, как для кого, а для нас это типичный «хэппи энд». Впрочем, для Алеродиды тоже: быть прихлопнутым собственной рукописью — о более почетной смерти литератор не может и мечтать!
Кашалот. Птица-Секретарь, во избежание несчастных случаев, станьте у входа на поляну и ни под каким видом не пропускайте сюда лиц с толстыми рукописями! А вы, Стрекоза, успокойтесь. Я убежден, никто вас не осудит, во всяком случае, любой редактор вас поймет.
Мартышка. Стрекоза, расскажите мне поподробнее об этом способе защиты от прилипания к паутине с помощью пудры — ведь это прямо находка для нашей рубрики «Маленькие хитрости»!
Стрекоза. Хорошо… Только я очень прошу — пусть там будет сказано несколько теплых слов и об Алеродиде!..
Из-за пня выходит Паук-Крестовик.
Паук-Крестовик. Ни одна муха не стоит теплых слов.
Сова. Об усопшей такое сказать… Креста на тебе нет, Паук.
Паук-Крестовик. Как это нет? А это что? (Показывает верх брюшка.) Даром, что ли, меня Крестовиком прозвали? А вот я вас спросить хочу: о пауках кто-нибудь доброе слово сказал? (Цитирует с горечью.) «Вдруг какой-то старичок-паучок нашу Муху в уголок поволок»… А дальше там его злодеем обзывают. Вот какая о нас слава идет!
Кашалот. Ммм… Не стоит понимать это так уж буквально — у поэзии свои законы и свои задачи. Уверяю вас, стихи не умаляют заслуги пауков в борьбе с вредителями…
Паук-Крестовик. А собираетесь в своем журнале мух учить, как от пауков спасаться. Вы бы лучше нас, пауков, научили, как от иных мух спасаться.
Всеобщее изумление.
Удильщик. Простите, не понял — паукам надо спасаться от мух?
Паук-Крестовик. Поняли бы сразу, если б увидели, как мухи ругалис…
Кашалот. Ругаться, конечно, нехорошо…
Человек. Дорогой Кашалот, Паук-Крестовик, очевидно, говорит о мухе, латинское название которой Меланофора ругалис.
Паук-Крестовик. Здоровая такая, черная. Повадилась на пауков яички откладывать. Потом личинки появляются и губят паука. А муха ктырь? С одного взгляда видно — разбойник! Брюхо поджарое, ноги с коготками, длиннющие, да и сам в длину сантиметров пять, хоботок как шило — вперед, между прочим, торчит, а не вниз, как у других мух. А грудь — во какая! Он ведь грудью мух на лету сшибает, тут же хоботком кольнет и — конец мухе, даже не трепыхнется: в слюне у ктыря яд — страшное дело…
