— Вернёмся в город и поминай, как звали...
Только Натальи было не до Марка. Её занимал старинный кожаный мешочек. Вскрыв его, мать чуть в обморок не грохнулась: внутри призывно звенело и сверкало золотишко. Червонцы 1748 года с гордым профилем Екатерины Второй даже плесенью не тронулись. Рублей триста. С того момента, как она высыпала их на полосатый коврик и пересчитала, не думала уже ни о чём ином. Только об их, родненьких. Что за дела там творились за оградкой? Ну, блажила Горохова, и что? С ней такое постоянно случалось. Забыла и что в лесу приключилось, про потерянного младенца... Почему хваталась за голову Дульсинея, а Лёха в кровь искусал губы? Где шатается Марк — не волновало! Нет в том никакого нонсенса! Всё буднично до нельзя. А золото... Царское золото! Вот это точно чудо из чудес! Такого с ней никогда больше не случится. Каждая монетка — лям. А то и два! Вместе — сотня! Если нашедшим клад, двадцать пять процентов положено — то это двадцать пять лямов!
Наталья, запуская в мешочек руку, всякий раз вздрагивала, в возбуждении перебирая монеты. Мурашки бежали по телу электрическим током, поднимая на дыбки волосы. Глаза бегали, сердце приплясывало: лям, лям, лям-лям-лям-лям, лям, лям, лям-лям, лям ля...
Бегая по комнате, она торопливо собирала вещи. Из головы вылетело, что приехали они на неделю и первым делом планировали сходить на могилку к дедам.
— Лёх! Собирай вещи, завтра в восемь первый автобус. Как бы не проспать. А где Марк? Позови. Чо шляется по деревне? Темень уже!
Лёха в нерешительности стоял на пороге. Самое простое сейчас и понятное — оттаскать Наталью за волосёнки, выпустить пар. Но вдруг Кочемару это не понравится? Лёха сомневался: стоит ли лезть на рожон перед мелким? Уж больно странный он. Народ от него шарахается неспроста. Сам Лёха чувствовал исходящую от Марка неизъяснимую угрозу. Ну что он мог ему сделать? Что? Ответа не было. И пока не выяснит, лучше не рыпаться. Он снова вышел во двор.
— А-а-а-а-а! — разнёсся по деревне боевой бабий клич. Лёха обернулся и увидел сквозь высокие подсолнухи, как за Марком баба с топором несётся и блажит. А малец... даже ухом не ведёт. Идёт, палкой постукивает: ток-ток, ток-к-к-к... Бабка подбежала и как рубанёт... Топор поднялся, выше головы, опустился и бабка рухнула, как подломленный стебель подсолнуха.
Лёшка метнулся к забору и наткнулся на Марка. Он, похоже, даже не остановился взглянуть, что за суета у него за спиной, чем снова поверг в ужас деревенских. Бабка, сидя в придорожной пыли, с ужасом смотрела на свою ногу: по чулкам, по юбке стремительно расползалось большое красное пятно. Несколько минут она находилась в шоковом состоянии, но как только Марк скрылся в проёме двери, она заорала не своим голосом. Лёха сглотнул слюну и повалился на лавку у забора.
— Бред... всё это просто бред... мне снится... всё это!
***
Ночью никто не спал. Ни Шелеховы, никто другой. Один Марк, только опустив голову, мгновенно провалился в кладовую Морфея. В кладовой было пыльно и сумрачно. Не разобрать ничего, но за день малец так устал, что блаженное «ничего» показалось ему раем.
С печки медленно сползла чёрная тень. Густая и блестящая, как лужа расплавленного гудрона, и потекла к входной двери. Дульсинея думала, что задохнётся — такой переполох в сердце случился. Мара могла заметить её дыхание. И страх. Сердце стучало, как бубен шамана, пляшущего вокруг костра: неровно и громко, стремясь выскочить наружу, как трусливый заяц, и удрать подальше отсюда.
Она затаила дыхание.
Тень наткнулась на чемоданы и дорожные сумки, выставленные Натальей, вспыхнула негодованьем, закрутилась, визжа, превращая вещи в кучу рваного трепья. Остановилась, вытянулась во весь рост и шагнула за порог со скрипом отворившейся двери.
Дульсинея шумно выдохнула. Лёха порозовел — кровь наконец-то прилила к обескровленному лицу. Наталья одним глазом поглядывала на мужа, впадая в дремоту, но тут же просыпаясь: «Вдруг он заберёт золото и скроется?» Настенные часы пробили четыре, когда Лёха услышал скрип двери.
— Кто это? Мамка во двор ходила? — не открывая глаз, спросила Наталья.
Лёха качнул головой.
ТЕНЬ, оставляя мокрый след, взмыла вверх на печь и пропала в пёстрых складках одеял. На окнах вздулись занавески, и окно, распахнувшись настежь, ударилось створками о стену. Послышался звон разбитого стекла. Дульсинея, не в силах сдержаться, тихо заревела.