Мазепа, пошутив над иезуитом насчёт его трусости, сказал ему:
— Теперь, патер Заленский, ты должен остаться на несколько дней у меня и переговорить со старым своим знакомцем, Огневиком, которого уже нечего опасаться. Во что бы ни стало, но я узнаю, зачем приятель Палий подослал ко мне своих людей. Один из них уже в мешке, а за другим я послал моих сердюков!
— Сомневаюсь, ясневельможный гетман, чтобы вы могли выпытать что-нибудь у Огневика, — отвечал иезуит. — В нём душа железная!
— А мы смягчим это железо в огне! — возразил Мазепа. — Ты знаешь, старый приятель, что душа столько же зависит от тела, как тело от души. Крепкое тело сначала изнурим мы постом и оковами, а твёрдую душу ослабим мраком и уединением. Верь мне, патер Заленский, что самый твёрдый, самый мужественный человек, который презирает смерть с оружием в руках, при свете солнца, и даже готов выдержать жесточайшую пытку в крепости сил телесных, что этот самый человек, лишённый пищи, движения, света и воздуха, непременно упадает духом, по прошествии некоторого времени... Ведь тюрьма именно для этого и выдумана умными людьми.
— Но что скажет Палей, узнав, что вы, дядюшка, задержали его посланцев? — сказал Войнаровский.
— Он и до сих пор не говорил об нас ничего доброго, — возразил Мазепа с улыбкою. — Посланцы его так же, как и он сам, суть мои подчинённые, и я имею полное право над ними.
— Но если Палей искренно желал примирения, если Огневик в самом деле невиновен в злом умысле?.. — возразил Войнаровский.
— Тогда Палею должно было самому явиться с повинною, а посланцам его надлежало вести себя осторожнее, — отвечал Мазепа. — Я сам человек простодушный и неподозрительный, как и ты, любезный племянник: но всему должна быть мера. Впрочем, это дело общественное, а не моё собственное, и я обязан исследовать его порядком. Послушаем, что скажет Орлик. Что ты думаешь, Орлик, как должно поступить в этом случае?
— По моему мнению, так этого ночного разбойника надобно взять в порядочные тиски и выжать из него всю правду, а после, для примера, петлю на шею, да на первую осину! — сказал Орлик.
— Орлик говорит как человек государственный, — сказал Мазепа, — а ты, племянник, всё ещё нянчишься со своими школьными понятиями о делах и об людях. Ты знаешь, что я не люблю проливать крови, что я не могу смотреть равнодушно, когда режут барана — по, где общее благо требует жертв, там скрепя сердце должно прибегать даже к жестоким средствам. Если б Огневик сознался добровольно, я не тронул бы волоса на голове его, а теперь... он должен выдержать пытку. Не правда ли, Орлик?
— Иначе быть не может и не должно, — отвечал Орлик.
— Орлик понимает дело, — примолвил Мазепа, — а ты, патер Заленский, мой старый приятель и школьный товарищ, что скажешь об этом?
— Вы лучше меня знаете, что должно делать, ясневельможный гетман, — отвечал иезуит. — Но я думаю, что к крайностям должно прибегать в таком только случае, когда они могут принесть верную пользу. Огневика же вы не заставите муками изменить своему благодетелю.
— Так я накажу его за измену мне, законному его гетману, — сказал Мазепа. — Но вот привели и другого...
В комнату вошёл любимый казак Мазепы, Кондаченко и, остановись у дверей, сказал:
— Иванчук ушёл из города!
— Как! Когда? — воскликнул Мазепа в гневе.
— Недавно, в то самое время, как мы управлялись здесь с его товарищем, Огневиком, — отвечал Кондаченко. — Они жили в доме хорунжего Спицы, который, уже четвёртый день, отправился в Стародуб. Мы допросили жену его и парубков. Жена хорунжего сказала нам, что Иванчук был в своей светлице и ждал товарища, как вдруг кто-то постучался у окна, шепнул что-то на ухо Иванчуку, а тот пошёл в конюшню, оседлал коня, съехал со двора — и только!..