Пение за монастырскими стенами постепенно усиливалось, и вдруг показались хоругви и кресты на вершине вала. Процессия медленно подвигалась из-за ограды и растягивалась по валу. Шествие открывали монастырские воины, нёсшие церковные хоругви, знамёна польские и знамёна и бунчуки, отнятые польскими панами у неприятелей и посвящённые церкви. Потом шли послушники монастырские в белых долматиках со крестами и образами. За ними шли по два в ряд, также в белых долматиках, юноши и дети, воспитывающиеся в окрестных монастырях. Двенадцать гайдуков, в красных кунтушах с золотыми галунами, несли балдахин из алого бархата, украшенный золотыми галунами, кистями, бахромою и страусовыми перьями, под которым был чудотворный образ Богородицы, сияющий алмазами и цветными камнями. За балдахином шёл епархиальный епископ с аббатами Капитула и с высшим духовенством, за которыми следовали польские паны в богатой одежде, с обнажёнными саблями и дамы польские в лучших своих нарядах. За толпою сих почётных богомольцев тянулись длинные ряды монахов различных орденов: Кармелиты, Доминиканцы, Бенедиктины, Бернардины, Реформаты, Миссионеры, Францискане, в белых, чёрных, коричневых рясах. Шествие замыкали воины и слуги панов и вся мелкая шляхта со своими жёнами и детьми. На монастырской колокольне благовестили медленно, в один большой колокол, и чрез каждые пять минут налили из пушки с монастырского вала. Сие духовное торжество представляло величественное зрелище, и католики с гордостью смотрели, с вершины вала, на многочисленные толпы подвластного им народа украинского. Православные, невзирая на ненависть свою к папизму, сняли шапки пред образом Богородицы и пред знаменем Спасителя мира, в благоговейной тишине смотрели на процессию и крестились.
Изо всех православных только один Мазепа приглашён был настоятелем кармелитского монастыря к торжеству и к обеденному столу. Но он отказался, чтоб избегнуть нарекания в народе, и слушал в сие время обедню в православном соборе, в присутствии всех казацких старшин, находившихся на ярмарке.
Весь народ знал вражду Мазепы с Палеем, и потому все с удивлением смотрели на них, стоящих рядом в церкви, возле левого клироса. После обедни священник поднёс просфору гетману, и он, разломав её, отдал одну половину Палею и, поцеловав его в лицо, сказал громко, чтоб все окружающие могли его слышать:
— Христос Спаситель, разделяя апостолам благословенный хлеб, на последнем вечере, завещал им братство и любовь. С сим священным хлебом, долженствующим припоминать христианам завещание распятого за грехи ваши, отдаю тебе половину сердца моего и приглашаю тебя к любви и братству!
Палей крепко пожал руку Мазепе. В народе раздался шёпот. На всех лицах видны были радость и умиление. Все предвещали доброе от примирения двух знаменитых казацких вождей.
Вышед на паперть церкви, Мазепа подозвал к себе Палея и Огневика и сказал им тихо:
— Паны польские пируют сегодня в монастыре и не могут обедать у меня, итак, прошу ко мне на вечер, Семён!..
— Нельзя ли меня уволить, пане гетмане! — отвечал Палей. — Я люблю есть кашу с казаками, а биться с поляками. Не порадуются и паны моему соседству!
— Всё это я знаю и для того-то именно и хочу свести вас вместе, — возразил Мазепа. — Как друг мой, ты должен быть в милости у царя, Семён, а первый шаг к этому мировая с польскими панами, которых царь хочет привлечь на свою сторону и отвязать от партии Станислава.
— Да будет по-твоему! — сказал Палей, наморщив лоб. — Но всё-таки я. не отдам никому моей Белой Церкви! Уж воля твоя, пане гетмане, а из этого гнезда сам чёрт меня не выкурит!
— Об этом-то я и хлопочу, — примолвил Мазепа. — Верь мне, что Республика Польская откажется от Белой Церкви, по моему предстательству и по твоему обещанию не нападать более на Польшу. Я беру это дело на себя.