— Ни слова противу этого! — возразила Мария Ивановна. — Ты дорого заплатил гетману за уроки осторожности, и благоразумия и имеешь право не верить не только мне, но ни одной живой душе. Только жильё моё слишком тесно. В этой избушке, с перегородкой, нам нельзя говорить без свидетелей, а мне должно переговорить с тобой наедине. Пусть твой товарищ подождёт с этими женщинами за дверьми, на чердаке, пока мы переговорим с тобою.
— Хорошо! Москаленко, ты слышишь, чего она требует! Пожалуйста, брат, не стыдись посторожить баб. Впрочем, ты знаешь, что бабий язык иногда опаснее кинжала!
Москаленко, не говоря ни слова, вышел с двумя служанками.
Мария ввела Огневика в светёлку, и, указав на сундук, просила сесть, а сама села напротив, на кровати.
— Ты не доверяешь мне, Богдан! — сказала она, устремив на него пристальный взор. — Ты не доверяешь мне, а между тем прибыл сюда по одному моему слову! Если б я хотела твоей погибели, то не посылала бы за тобою в погоню. Ты тотчас увидишь, зла ли я тебе желаю или добра! Подай мне коробку, которую дал тебе гетман, отправляя в Батурин.
Огневик вынул из-за пазухи жестяную коробочку и подал Марии.
— Нет! Разломи её и посмотри, что в ней находится, — примолвила она, улыбаясь.
— А мне и в голову не пришло! — сказал он, срывая крышку с коробочки своим кинжалом. — Здесь нет ключей, о которых он говорил мне, а только одна бумага...
— Прочти её! — сказала Мария.
Огневик подошёл к столу, на котором стояла свеча, и прочёл следующие строки, писанные рукою Мазепы:
«Верному полковнику моему, Кенигсеку.
Когда ты получишь сие письмо, надеюсь, что бешеный Палей уже будет в моих руках. Я нарочно удалил отсюда первого клеврета его, чтоб облегчить дело, и послал его к тебе в Батурин под предлогом болезни Натальиной. Разбойничья дерзость до такой степени ослепила его, что он поверил, будто я выдам за него замуж мою Наталию! Теперь он не нужен мне более. Закуй его немедленно в железа и с надёжным прикрытием отправь в Воронеж к царскому коменданту, к которому я напишу сегодня же, чтоб он принял сего государственного преступника и отправил куда следует, для получения заслуженной казни. Будь здоров и жди меня с добрыми вестями.
Мазепа».
Огневик, читая сие письмо, то бледнел, то краснел. Голос его то дрожал, то яростно вырывался из груди, как порыв бури. Окончив чтение, он остался на месте, сжал письмо в руке и, бросив свирепый взор на Марию, сказал:
— Нет! Человек не может быть до такой степени зол и вероломен! Это воплощённый ад в одном лице!.. Мария! — продолжал он, смягчив голос. — Ты служишь этому демону... я всё знаю!
— Служила! — отвечала Мария хладнокровно. — А теперь проклинаю его столь же чистосердечно, как и ты.
— Ты спасла мне жизнь, Мария, послав за мною погоню... Но и Мазепа спас мне два раза жизнь, в Батурине, когда я был ему нужен! Ты начала как ангел; кто мне поручится, что ты не кончишь как... Мазепа!
Мария вскочила с кровати и, бросив проницательный взгляд на Огневика, положила руку на сердце и сказала:
— Здесь порука! У Мазепы вместо сердца камень, а в этой груди сердце, которое живёт и бьётся для дружбы... и любви!.. — Последние слова Мария вымолвила, понизив голос и потупя взор. Огневик молчал и пристально глядел на Марию. Она снова подняла глаза и примолвила: — Веришь ли ты мне или не веришь, но мы должны объясниться. Скажи мне, на что ты думаешь решиться, чего теперь желаешь?
— У меня одна мысль и одно желание: месть! — сказал Огневик, и лицо его приняло грозный вид. — Потерять отца друга и благодетеля, лишившись невесты и даже приюта, я жертвую ненавистную мне жизнью для наказания злодея Мазепа должен пасть от моей руки!..
— Но разве ты поможешь этим Палию?
— Я отомщу за него, и этого довольно! Палию теперь уже ничего более не надобно!
— Нет! Палию нужна твоя помощь, твоё заступление...
— Разве он жив? — воскликнул Огневик с нетерпением.
— Конечно, жив, — отвечала Мария. — Он теперь находится под стражею и завтра будет отправлен к царю московскому...
— Итак, есть надежда освободить его?
— Да, из рук царских, но не из когтей Мазепиных. Слушай меня! Орлик хотел лишить жизни Палия: отравить или зарезать его, но Мазепа воспротивился. «Скорая смерть не есть удовлетворительная месть, — сказал Мазепа, — потому что смерть прекращает все страдания и самую память об них. Пусть мой враг, который заставлял меня мучиться в течение двадцати лет, умрёт медленною смертью, в страданиях, в пытках, во мраке темницы. Палий стар и не выдержит терзаний и заключения. Если б я убил его, враги мои могли бы оклеветать меня перед царём. Я должен избегать этого. Друзья мои, Головкин и Шафиров, не выпустят Палия из рук... — Вот собственные слова Мазепы! Он выслал уже к царю обвинения противу Палия, приложив переписку его с польскими панами, перед поездкой твоею в Варшаву...