Огневик едва верил слышанному. Он смотрел с удивлением на чудную женщину и не мог собраться с духом, чтоб отвечать ей.
— Вот что гы можешь сделать, Богдан! — продолжала Мария. — Но от тебя требуется одной жертвы...
Мысль о гетманстве, о мщении, об освобождении Палия и о возможности соединиться с Натальей, эта мысль, как искра, зажгла сердце Огневика. Он чувствовал в себе душевную крепость и способность удержаться на высоте, которая представлялась ему в таких блистательных надеждах.
— Говори, Мария! Я ничего не устрашусь!
— Здесь дело не в страхе. Я не сомневаюсь в твоём мужестве. Но ты должен пожертвовать детскою твоею любовью к Наталье и жениться на мне!
Огневик вскочил с места и, став перед Марией, бросил на неё суровый взгляд.
Мария внезапно побледнела, уста её дрожали.
— Какой жертвы ты от меня требуешь! — сказал Огневик. — Неужели ты стерпишь, чтоб я принёс тебе в супружество сердце без любви? Довольствуйся моею дружбою, благодарностью... Я буду чтить тебя как божество, любить, как друга, повиноваться, как благодетельнице...
— Этого для меня мало! — сказала Мария. — Будь моим и люби себе Наталью, люби из-за меня! Я победила силою ума предрассудки общежития, но не могу победить страсти моей к тебе, Богдан! Я люблю тебя, люблю со всем бешенством, со всем исступлением страсти: мучусь, терзаюсь с той самой минуты, как увидела тебя, и пока руки мои не окрепнут, прижимая тебя к сердцу моему, пока я не вопьюсь в тебя моими устами, пока не задохнусь дыханием твоим, до тех пор адское пламя, жгущее меня, не утихнет... Богдан, сжалься надо мною.
Мария бросилась к ногам Огневика и дрожала всем телом.
— Успокойся, Мария! — сказал Огневик, подняв её и посадив на прежнее место. — Время ли, место ли теперь говорить о любви, когда в душе моей яд и мрак!..
Мария, казалось, не слушала слов его:
— Ты любишь Наталью! — сказала она. — Какою любовью может она заплатить тебе за твою страсть? В жилах всех европейских женщин течёт не кровь, а молоко, подслащённое изнеженностью. В моих жилах льётся пламя, а чтоб согреть, смягчить душу богатырскую, расплавить в роскоши тело, вмещающее в себе сердце мужественное, нужно пламя адское, а не молочная теплота! Во мне кипит целый ад, Богдан; но чрез этот ад проходят в рай наслаждений!.. Будь моим на один день... ты не оставишь меня никогда... ты забудешь Наталью!.. — Краска снова выступила на лице Марии, глаза снова засверкали. Грудь её сильно волновалась.
— Мария, ради Бога, успокойся! — сказал Огневик. — Я теперь в таком положении, что не в силах понимать речи твои, постигать твои чувства… Душа моя прильнула к целям друга моего и благодетеля, Палея, и холодна как железо... Доставь мне случай увидеться с ним хотя на минуту, умоляю тебя! После... быть может, я буду в силах чувствовать и понимать что-нибудь...
Мария задумалась. Потом, взглянув быстро на Огневика, сказала:
— Ты увидишь его! Я ни в чём не могу отказать тебе. Пойдём сейчас! Но помни, что или ты должен быть мой, или вместе погибнем!
Огневик не отвечал ни слова. Мария встала, подошла к столику, вынула из ящика кинжал, заткнула за пояс, взяла небольшую скляночку и, показав её Огневику, сказала с улыбкою:
— Это яд! — Скляночку она положила на грудь, за платье. Потом, накинув на плечи мантию, а на голову чёрное покрывало, примолвила: — Пойдём! Пусть товарищ твой подождёт нас здесь.
Огневик, надев на себя кобеняк и опустив видлогу на голову, вышел за Марией и сказал Москаленку:
— Жди меня здесь, а если до рассвета я не возвращусь, — ступай в Белую Церковь! Там должна быть наша общая могила, под развалинами наших стен!
Мария и Огневик в безмолвии шли по улицам Бердичева. Огневик не спрашивал Марии, куда она ведёт его. Он так поражён был всем случившимся с ним в сие короткое время, что, погруженный в мысли, не обращал внимания на внешние предметы, и тогда только пришёл в себя, когда они очутились у подъёмного моста, ведущего в монастырь кармелитский.