— Позвольте мне переговорить с вами наедине, несколько минут, — сказал Понятовский.
— Извольте! — отвечал Мазепа и дал знак Орлику и иезуиту, чтоб они удалились.
— Я хочу просить вас, чтоб вы позволили мне отправить секретаря моего к брату, а самому остаться здесь, — сказал Понятовский, потупя взор. — Любовь к Наталье, одобренная вами, лишает меня ума и всех способностей души на всякое дело... Я не могу помыслить о разлуке с нею, не получив её согласия на брак...
— Не сомневаюсь, что она будет согласна, — отвечал Мазепа. — Завтра я открою ей тайну, которая должна быть известна ей только в решительный день её жизни, в день брака, и уверен, что она не воспротивится тогда моей воле. Между тем завтрашний день вы можете остаться здесь и переговорить с нею. Я приготовлю её к этому свиданию!
Понятовский бросился целовать руку гетмана, который обнял его и, поцеловав в лицо, простился с ним.
На другое утро, лишь только Наталия успела одеться, Мазепа призвал её в свой кабинет. Он был важен и серьёзен и противу обыкновения не встретил её ласковым словом и улыбкою. Указав ей на кресла, противу себя, он дал знак, чтоб она села, и смотрел на неё пристально, не говоря ни слова. Сердце Наталии сильно билось.
— Я долготерпелив, Наталья! Три года скрывал я грусть в сердце, видя твою холодность со мною, принуждение в обхождении и все признаки ненависти. Безрассудная любовь к безродному бродяге...
Наталья прервала слова Мазепы:
— Прошу вас, ради Бога, ясневельможный гетман, не оскорбляйте памяти несчастного! Вы этим не перемените чувств моих...
— Прошу слушать, — возразил Мазепа с гневом. — Безрассудная любовь заглушила в душе твоей все чувства природы и обязанностей. Если б ты обязана была мне одним воспитанием, то и тогда надлежало бы тебе выбирать жениха не иначе, как с моего совета, или, лучше сказать, отдать руку тому, кого я тебе представлю в женихи; но ты обязана мне более, нежели воспитанием... Ты обязана мне жизнью!..
Мазепа остановился, и Наталья, думая, что гетман упрекает её в том, что призрел её сиротство, потупила глаза, покраснела и сказала:
— Я всегда благодарна вам за попечения ваши... За жизнь я обязана моим родителям и Богу, хранителю сирот... но... я должна сказать вам откровенно, — примолвила она, понизив голос, — что теперешняя жизнь моя не благо для меня, а бремя...
Мазепа, казалось, не расслушал последних слов её и продолжал:
— Ты говоришь о твоих родителях! Знаешь ли ты их?.. Это тайна, которую я скрывал от тебя и теперь только намерен открыть... Итак, знай, что ты... дочь моя!
— Я дочь ваша! — воскликнула Наталия, устремив на него быстрый взор и вскочив с места.
— Ты дочь моя, кровь от крови моей, плод любви моей! — Глаза Мазепы наполнились слезами, он распростёр объятия, и Наталия упала в них, рыдая.
— Успокойся, дочь моя! — сказал он, посадив возле себя Наталью. — И слушай! Сердечный союз мой с твоею матерью не мог быть благословен церковью. Я был тогда женат, а мать твоя слыла вдовою польского пана, погибшего в битве с татарами. Спустя три года после нашей связи, незадолго до смерти жены моей, явился муж твоей матери, из татарского плена. Мать твоя... умерла с горя... а... но я не беру на свою душу греха; не я причиной её смерти... Я имел твёрдое намерение жениться на ней... Судьба устроила иначе...