— Его здесь нет.
— Не могли бы вы сказать мне, кто работает над делом молодой девушки, найденной мертвой в сквоте в Лила шестнадцатого марта этого года?
— Подождите, я взгляну.
Месье Симон обожал секретарш. Достаточно заговорить властным голосом, и они способны дать по телефону какую угодно информацию. Он готов был поспорить на свою рубашку: у нее где-то на столе есть фотография котенка в корзинке.
— Но за тот день нет никаких обнаружений трупов, месье.
— Вы уверены? Не хотите перепроверить?
Она проявила некоторое недоверие.
— Не будете ли вы так добры напомнить ваше имя и организацию?
Симон повесил трубку.
Если кратко изложить факты, он занимался расследованием относительно молодой девушки, которая не являлась Камиллой — во всяком случае, по словам ее близких, — и дело которой как-то нечаянно испарилось. Недолго думая, детектив связался с Марком Фарелем, который, как ему было известно, витает в кругах, где случаются самые скабрезные дела. Эти двое знали друг друга, и сыщик приготовился вести разговор буквально ступая на цыпочках.
Не упоминая о личности Камиллы — одной из целей было как можно дальше отвести всех борзописцев от семьи Сультье, — ему все же удалось всерьез привлечь внимание журналюги к истории малолетней наркоманки.
— Привет, Марк.
— Шалом, месье Симон.
— Хотелось бы, чтобы вы меня успокоили.
— Посмотрим, что я могу сделать.
— Я занимаюсь расследованием по поводу одного уголовного дела. Девушка-подросток, умерла от передозировки в сквоте коммуны Лила. Я знаю, что преступлением занялась полиция девяносто третьего, так как уже связывался с их офицером, но когда попытался узнать об этом деле побольше, в секретариате мне объяснили, что его не существует. Подозрительная смерть без расследования. Вам такое кажется правдоподобным?
— Можно потерять дело — нечаянно… но тогда рано или поздно оно должно снова появиться. А вот если оно потеряно намеренно, это совсем другое дело.
— Такое случается?
— Вовсе нет, я просто развлекаюсь своими журналистскими фантазиями. А почему вы мне позвонили? Что-то такое чуете?
— Среди судебных хроникеров вы считаетесь самым умелым разгребателем дерьма, и я подумал, что раз у меня есть провокационные вопросы к полиции, вы обиделись бы, что я не обратился с этим к вам.
— Слишком любезно… Скажите, вы все еще на службе у семьи Сультье?
А вот с этого момента надо было двигаться на цыпочках.
— Со времени кончины отца семейства.
— И правда, с его уходом в ваших делах должен был образоваться чертов вакуум.
— Вы его всегда демонизировали, Марк. Жак Сультье был политиком, а это подразумевает компромиссы.
— Кто идет на компромиссы, компрометирует себя, разве не так?
— Если вам так нравится играть словами…
— Итак, эта история с молодой «потеряшкой» из сквота не имеет ничего общего с исчезновением юной Сультье — той, которую они удочерили?
Кстати, о ходьбе на цыпочках. Фарель был в этом деле лучше его и знал свою тему туже, чем ее главные участники. Симон только что бросил ему палку, и журналист вернется не раньше, чем добудет ее, — принесет всю изжеванную, намертво зажав между клыками.
46
Ближе всего к правде Фарель чувствовал себя, оказавшись лицом к лицу с ложью, с помощью которой эту самую правду пытались скрыть. Он умел распознать фальшивую ноту в голосе, лишний вздох, колебание, выдающее собеседника, — и разговор с месье Симоном заронил в него семя подозрений. Старый сыщик явно пытался обмануть его, рассказывая всю эту историю о юной незнакомке, умершей от передозировки. Историю, очень похожую на ту, что могла произойти с молодой Камиллой Сультье, хотя многое тут не совпадало.
В глубине души он знал, что люди просто так не пропадают, но прежде чем выдавать сенсационную новость, следовало собрать достаточно деталей, так как пока, несмотря на все свое терпение, он был еще далек от цели.
За почти год расследования Фарель увешал северную стену своей гостиной газетными вырезками в поисках потенциальных кандидатов — тех, чья безымянность позволяла втихомолку стереть их.