Рискуя свернуть себе шею, Франк оглянулся по сторонам, насколько это было возможно, чтобы попытаться узнать это место или найти средство освободиться. На стоящем напротив него громоздком деревянном столе были рядком выложены его мобильник, удостоверение личности, несколько центов и длинные листы папиросной бумаги производства «Рипаблик тобакко». Его внимание привлек звук шагов. Он мог бы сделать как в фильмах — притвориться, будто еще в отключке, и напасть на своего противника, когда тот ожидает этого меньше всего. Или взять себя в руки и отважно противостоять, чтобы деморализовать того, кто его здесь привязал. Он мог бы поступить как в фильмах, но… услышав первый звук шагов, громко расплакался, намочив штаны.
— Добрый вечер, Франк.
— Черт, кто ты такой?
Он мог бы сразу сказать: «Я — брат Камиллы, а ты — первый виновник ее падения. Я знаю, что ты был началом, даже если финалом стали другие. Ты — первый акт. Ты приобщил ее, из-за тебя она попала в зависимость, пока ее жизнь не стала просто длинной, бесконечной наркотической историей, в которой даже моей любви больше не оказалось места…»
Чересчур рано для такой откровенности.
Люка наклонился и зажег электрическую плиту, провод которой, слишком короткий, понадобилось соединить с удлинителем, чтобы подключить к розетке в стене.
— Скажи мне, что ты от меня хочешь, скажи, — я все сделаю, что пожелаешь, только скажи.
— Тебе следует проявить терпение. Успокойся, нам нужно о многом поговорить, и, боюсь, сейчас ты не принимаешь меня всерьез. Давай начнем с того, чтобы удостовериться в моей решительности, хорошо?
Пленник энергично задвигался, в отчаянии дергая плечами, и принялся его умолять:
— Нет, черт, не хочу, клянусь, — я принимаю тебя всерьез, уже принимаю…
Вода принялась нагреваться — с разной скоростью из-за неодинакового диаметра конфорок. Люка предпочел молчать, еще не признавшись себе, что такая ситуация абсолютной власти доставляет приятное волнение, даже до смущения.
— Деньги тебе не нужны, это видно, — так чего ты хочешь? Подожди, я могу найти тебе мелких педиков, которые любят игры такого рода: ты сможешь сделать с ними все, что захочешь…
Нижняя челюсть непроизвольно дрожала от переполняющего каждое слово этого монолога ужаса, смешанного с тяжелой белой слюной, густыми соплями и слезами страха.
— Черт, это же пытка, ты понимаешь?.. Умоляю, скажи, что я должен сделать!
Еще перед тем, как вода закипела, его левую ногу охватила боль, которая очень быстро стала невыносимой. Франк отбивался с удвоенной силой, порожденной страданием; стул, на котором он находился, как и удерживающие его путы, оказались не такими прочными, как предполагалось. Отчаянно подпрыгнув, он нарушил равновесие и упал на бок, все еще привязанный, опрокинув на пол обе полные кастрюли. Одна его рука выскользнула из узла и наощупь шарила, отыскивая, как освободить другую. Одним прыжком Люка оказался у камина и достал тяжелое полено, еще горящее. В то самое мгновение, когда он нокаутировал своего гостя, вода, вылившаяся из кастрюль, достигла удлинителя и, вызвав сноп искр и пепла, вырубила электрический счетчик. С сухим треском дом погрузился в темноту, которую рассеивало только несколько красных углей на полу.
— Вот дерьмо…
У Люка было время изменить свою систему, изначально слишком ненадежную, и он максимально упростил ее. После второго пробуждения Франку Самою хватило секунды, чтобы сориентироваться и снова понять, где он находится. Как свет, который достигает нас только спустя некоторое время, отделясь от Солнца, реальность дошла до него с некоторым опозданием. Которое очень быстро компенсировалось. Вместе с полной ярости пощечиной все в его памяти снова стало на свои места. Он опустил глаза. На ногах опять обувь, электроплита исчезла. Челюсть ужасно болела. Самой провел языком во рту, там, куда перед этим получил удар, больше ощущая десны, чем зубы, и поранился об острую кромку сломанного клыка. Наполовину выбитый, остался у него во рту, Франк сплюнул его в сторону. В его поле зрения вошел Люка, наклонился к стенной розетке и включил новый аппарат.
Когда-то Сультье читал историю о банде безбашенных цыган и об их изощренной жестокости в духе «Заводного апельсина», с которой те совершали нападения в загородной местности на уединенно стоящие дома. Следуя относительно простому порядку действий, они взламывали окна, будили спящую семью, собирали всех в одной комнате и сжигали лицо матери или кого-то из детей их же собственным утюгом. Извращенный и одновременно гениальный способ, позволяющий не носить с собой оружие, несмотря на то что приходить к людям с пустыми руками считается невежливым. С первых же прикосновений к коже достаточно быстро раскрывались код банковской карточки и местонахождение фамильных драгоценностей. Люка же нужна была только информация.