По понятным причинам, увидев раскаленный докрасна утюг, поставленный на максимальный нагрев, пленник был сражен.
— Ты серьезно? Черт, нет!.. Умоляю, скажи, что ты хочешь.
— Не трудись, ты меня уже умолял.
Заметив его ужас перед тем, что сейчас произойдет, Люка уточнил, будто давая поблажку:
— Нет-нет, если хочешь, можешь кричать.
— Могут услышать, тебе не нужно это делать!
— К несчастью для тебя — как раз нужно. Я кое-что планировал, но ты вынуждаешь меня вернуться к более жесткому варианту. Сейчас я задам тебе несколько вопросов, но сперва хочу, чтобы ты осознал: ложь или недосказанность абсолютно невозможны. Ты понял все слова в этой фразе?
Он подошел к нему и плотно приложил алюминиевую пластину, разогретую до 205 градусов, к левой стороне лица наркомана, закрывая щеку и лоб. При контакте в течение первой четверти первой секунды есть промежуток, когда мозг указывает: нужно убрать лицо; боль приходит только потом. Мольбы превратились в звериные завывания, лицо начало гореть, испуская резкий запах обугленного мяса. От утюга повалил черный дым, и, когда Люка попытался его убрать, он почувствовал сопротивление. Если б он приложил утюг к пластиковому лицу манекена, эффект был бы тот же самый. К металлической пластине пристала кожа со щеки, часть века висела, будто кусок желе. Нижняя губа завернулась, когда он прижал раскаленный металл, и теперь была расплавлена и приклеена к подбородку. Алюминий подошвы утюга был весь покрыт горелой кожей. Хотя Люка погладил в своей жизни не так много рубашек, он знал о существовании кнопки пара. Будто идеальная домохозяйка, Сультье включил ее. От маленького облачка белого пара гость издал хрип задушенного. Люка прогладил правое ухо, исторгнув из глотки жертвы нечеловеческий рев.
— А теперь я задам первый вопрос. Помнишь Камиллу? — сказал он ему на ухо — левое.
В этой необычной беседе Люка тщательно записывал каждый ответ. Брахим, наркодилер. Первые иголки, заменяющие порошковые дорожки. Постоянная нехватка денег и переход на героин за полцены; половина оплачивалась телесными услугами Камиллы. Затем Самой сказал о ее «переквалификации» при Бебе Кулибали, который всегда выискивал новых кандидаток. У него были адреса, номера телефонов, он знал о мерзких склонностях их владельцев. Франк Самой говорил не останавливаясь, иногда непонятными фразами; часть из них лились безо всякой логики, с ненужными уточнениями. Он не говорил, он выигрывал время. Огонь в камине начинал гаснуть. Люка прошел за спиной своего пленника, качнул и потащил металлический стул, задние ножки которого прочертили на плитках пола две неровные параллельные линии, к еще дымящемуся очагу.
Франк Самой безудержно плакал, рыдал, будто убитый горем ребенок. Люка сел на диван напротив камина и положил на колени лакированную деревянную коробку, из которой вынул «Люгер P08» — пистолет, хранившийся в семье Сультье почти шестьдесят лет. Глаза пленника сильно пострадали, и тот видел все смутно, но все же различил отблеск ствола.
— Не знаю, что ты хочешь сделать, но дай мне уйти: я ничего не скажу, я даже не знаю, кто ты такой, я с тобой не знаком. Просто дай мне уйти!
— Меня зовут Люка Сультье, — объявил Люка, словно вынося приговор.
— Нет! Черт, я не хочу знать твоего имени. Я в любом случае ничего не скажу, клянусь тебе…
Держа пистолет в руке, Люка засунул в него обойму, потянул назад затвор и дослал в ствол патрон. Пока что ничего сложного, он тренировался. Отошел на три шага, прицелился, нажал на спусковой крючок и с оглушительным звуком выстрелил, заставив разлететься кирпичи. В комнате прозвучал смех приговоренного, который тот издал, пуская сопли и хлюпая носом. Полный отчаяния смех того, кто уже считает себя мертвым. Искаженные слова из обезображенного рта тем не менее были достаточно понятны, чтобы поразить Люка.
— Болван… даже стрелять не умеешь… давай, я жду… давай… давай…
Тон его голоса постепенно сделался умоляющим:
— Давай… давай… пожалуйста, давай…
Люка подошел на шаг и трижды выстрелил, всадив в грудь три пули. Самой качнулся назад и упал спиной в теплые угли, подняв серую тучу пепла. Ногой Люка толкнул стул в глубину камина, затем поднял свою жертву, крепко схватив ее обеими руками за воротник. Теперь тот восседал в центре в своем красивом белом свитере, испачканном пятнами крови.