— Через минуту вызовешь полицейских. Ты ведь хочешь это сделать для меня?
Она не ответила. Просто, посмотрев на него, положила голову ему на плечо. За минуту и тридцать семь секунд, что длился штурм, это заняло у Люка больше всего времени. На несколько мгновений, закрыв глаза и чувствуя тепло ее обезображенного лица у своей шеи, брат представил себе, что с ним сестра. Он расплакался, а она нежно погладила его по затылку, шепча «тихо-тихо», а он чувствовал ее дыхание, летящее прямо в его потерянную душу.
Люка открыл переднюю дверь черного седана и просунул в салон верхнюю часть туловища. Затем освободил ремень безопасности, схватил за волосы шофера, мягко вывалившегося из машины на холодный асфальт, занял его место и тронулся прочь на первой скорости. Через несколько метров Сультье поймал себя на нелепой мысли, что предпочел бы нервность машины из проката. Еще через полчаса он уже возвращался в особняк.
59
В такси Кост вспоминал самые последние слова, которыми обменялся с Фарелем. У журналиста не имелось машины — он считал, что при своей профессии не может пропустить сенсационную новость, торча в пробках. Естественно, Марк предложил полицейскому подвезти его на скутере. Может быть, Кост и вошел во вкус по части постановочных эффектов, но он отклонил предложение, не в силах представить себе, как подъедет к особняку семьи Сультье на тарахтящем мопеде. В каске на голове и беззащитный, будто кролик, пересекающий дорогу, капитан не смог бы заставить свой разум свободно оперировать фактами, перемещать сведения, пытаясь правильно сложить их вместе. Он, конечно, не заметил бы машину, следующую за ними, — нечто вроде безобразного пикапа, который больше походил на баржу, чем на автомобиль.
Кост тоже несколько раз прочел сообщение, полученное на мобильник Фареля. Было чем разжечь страсти в редакции и поставить на ноги маленькую сплоченную армию журналистов. Упоминающийся там адрес вернул его на несколько дней назад. Они с Матиасом тогда находились в городке Поль-Вайан-Кутюрье, в квартире на десятом этаже — безупречном свидетельстве, напророчившем то, что сегодня понравилось бы ему еще меньше случившегося в действительности. «Ты же видишь: как ни крути, вырисовывается одно из самых паршивых дел в моей карьере», — с упреком заметил тогда Кост, который и вообразить не мог, насколько это верно. Если б его друг знал о последствиях, сказал бы он ему тогда? Доверил бы ему секрет, который гнил у него внутри, а иногда мешал выдерживать посторонние взгляды?