И зачем все так усложнять?
— Просто наемник, — выдаю я урезанную версию. — Моя работа — обеспечивать безопасность станции. Я не лезу, куда не просят.
А вот это уже вранье чистой воды.
— Почему ты тогда шпионил за мной? — сдав позиции, мягче спрашивает она.
— Потому что ты странная, — говорю я первое, что приходит в голову.
Она делает шаг назад, плюхается на камень и смеется, запрокинув голову. Местное солнце скользит по ее лицу, веснушчатой коже на горле, открытом воротом пижамы, и путается в каштановых волосах зеленоватыми бликами.
Я гадаю, с чем связано ее внезапное веселье, стараясь игнорировать реакции болванки на созерцание красоты, нетипичной для аборигенов. С такой светлой кожей она легко затесалась бы в ряды жителей Некрополиса или Оккам-Прайм.
Ее отличают не только кожа, но и европейское строение лица, аккуратные надбровные дуги, плавная линия челюсти и маленькие зубы. Но я все равно не верю в ее невменяемые россказни о земном происхождении. Наверное, ее вдохновило чтение книг, к которому она проявила большее рвение, чем ее товарищи.
Она, безусловно, чокнутая, но все же смышленая.
— Что? — осторожно спрашиваю я.
— Есть две вещи, которых лучше не делать на Земле, — весело сообщает она. — Разглагольствовать о пользе секса без обязательств и говорить девушке, что она странная.
— Гм.
Я совсем не помню свое существование на Земле, но почему-то уверен, что она ошибается.
Скорее всего, я, как и мои собратья, предпочитал избегать совсем других вещей. Серебра. Чеснока. Святой воды. Многие мистики до сих пор верят, что все это представляет для нас серьезную угрозу, вступая в бесконечную полемику со сторонниками эволюционной теории возникновения вида. Ученые-наследники давно отринули все суеверия, заключив, что нас сделала такими некая генная мутация, которую однажды можно будет исправить научным путем. Ну, флаг им в руки. Если бы они были правы, болванкоделы и специалисты вроде Конрада Чена давно остались бы без работы.
— Ладно… раз ты наемник, как ты утверждаешь, — перестав смеяться, говорит дикарка. — Ты не в курсе, зачем нас пичкают афродизиаком? Ну… вдруг…
Вот тут я действительно теряюсь с ответом. Волей-неволей, но девчонка напоминает мне о своем помешательстве. Ее хорошенькая головка кишит всякими безумными идеями, как местные леса надоедливыми насекомыми. То она раздевается, то бегает по лесу, то мнит себя землянкой, то строит теории заговора. Заскучать с ней не приходится. Жаль, что ее нельзя забрать с собой, когда миссия закончится, чтобы скрасить свое унылое существование на… сколько там живут люди?
И о чем я только думаю? Ее просто сожрут. И, скорее всего, это буду я.
Ее кровь… вкусить бы ее по-настоящему.
— Афродизиаком, — повторяю я.
— Да, — серьезно подтверждает девчонка. — Я думаю, что ваши ученые или кто там добавляют его нам в пищу, чтобы мы усиленно размножались… Но мы не ваши подопытные зверушки! Мы имеем право выбора. Наверное, то, что было между нами, произошло из-за этого. Я бы не позволила подобного, если…
— Если? — тороплю я, поддевая ее.
— Короче, я обычно не трахаюсь со всеми подряд! — мигом вспыхнув от моей издевательской интонации, заявляет она. — И я бы точно не связалась с таким, как ты, на Земле.
О, я заинтригован, что за ярлык она успела на меня повесить. «Такой, как ты» точно не подразумевает представителя другого вида, чье сознание загружено в тело андроида. Качественного андроида с высокой детализацией, но это ничего не меняет.
Взаимодействуя с ней, я жалею, что Луиза и ее конвент не поскупились на изготовление болванчиков. Оставили бы нам умеренный уровень достоверности, чтобы не пугать дикарей, но без такого жизнеподобия. Конрад прав — носить эту шкурку равносильно тому, чтобы постоянно разгуливать под ударной дозой стимуляторов.
— Почему? — невинно интересуюсь я, так и не дождавшись заслуженной обвинительной речи.
— Да потому что я чувствую, что ты еще тот козел!
Она успевает вскочить с камня и делает угрожающий шаг ко мне. Ее ореховые глаза воинственно блестят, а подбородок гордо задран. Задумавшись, я провожу пальцами по линии ее безупречно-европейской челюсти, не такой грубой, как у ее собратьев, по которым заметно, что еще вчера они спустились с деревьев. Как там их назвал Конрад?
Homo simies. Да, им подходит.
— Что тебя так задело? — спрашиваю я. — Что я назвал тебя «странной»? Но ты правда отличаешься от других.
— Гр-р, — выдает девчонка сквозь стиснутые зубы. Злость делает ее очаровательной.
— Нет? — предполагаю я. — Хорошо. Извини, но моногамия не принята в нашем обществе. Зачем все усложнять? Мы предпочитаем просто получать удовольствие. Мне показалось, что ты тоже.