Не встретив сопротивления, я веду ладонью ниже по ее шее и сквозь перчатку чувствую, как под кожей пульсирует кровь. Биение ее сердца отдается мне в пальцы и это завораживает. Это лучшая музыка.
— Я была под действием какой-то наркоты! — спорит она, но не спешит надавать мне по руке за вторжение в личное пространство. Она сама подошла так близко, что я могу чувствовать ее ярость, мешающуюся с желанием. Она просто-таки пахнет сексом.
— А сейчас?
— Нет, — признает она.
Я беру ее за подбородок, не позволяя увернуться, и целую. Она послушно приоткрывает рот, позволяя скользнуть в него языком, и нетерпеливо стонет мне в губы. Ее маленькие руки цепляются за броню у меня на плечах, кажется, пытаясь найти застежки, а я думаю, что один раз — случайность, но второй — уже положит начало закономерности. Но сложно выбросить из головы вкус ее крови и остается только перенаправить эту жажду в другое русло.
Эрос и Танатос всегда идут рука об руку.
— Черт, — ругается девчонка. — Ну вот опять…
Я подхватываю ее под ягодицы и усаживаю на камень, где еще совсем недавно впервые коснулся ее нежной, бледной кожи. Она стягивает верх пижамы и дергает ногами, отряхиваясь от штанов. Я ловлю ее за коленку и целую. Ее запах кружит мне голову, а от мысли, что ее тело наполнено кровью, пересыхает в горле. Я забываю, что нужно дышать, но, к счастью, девчонка не обращает на это внимания. Она откидывается лопатками на голубоватый мох, покрывающий валун, мягкий, как шерсть какого-то зверя.
— Это в последний раз! — заверяет она.
— Ага, — соглашаюсь я, уверенный, что она ошибается.
Я точно не смогу остановиться. Эта чокнутая будит во мне самое темное и дикое, что не удавалось ни одним стимуляторам. Она каким-то образом воздействует на все рефлексы и нервные окончания этой болванки, превращая их в оголенные провода. И вот на кой черт, спрашивается, было наделять нас таким функционалом? Для чего это было нужно? Вряд ли Луиза заботилась тем, чтобы ее наемные рабочие вместо дела совокуплялись с аборигенами.
Ну… остальных это, кажется, не прельщает. Это во мне вдруг открылось нездоровое стремление к межвидовым связям.
Я развожу бедра маленькой дикарки и, сдернув с нее белье, припадаю губами к ее киске.
Она горячая и влажная, так и зовущая испробовать ее на вкус, — солоноватый и пьянящий. Ее кожа блестит от соков.
О, дьявол.
Раздвинув нежные складки, я толкаюсь в нее языком и чувствую это.
— Блядь, блядь, — беспомощно бормочет девчонка, дергая меня за волосы.
Ругань, определенно, нетипичная для других homo simies, перемежается со стонами, больше напоминающими крики боли. Но ей не больно — ее тело говорит об обратном, обильно орошая мой рот своим наслаждением, хотя это, наверное, и выглядит со стороны так, будто я пытаюсь ее сожрать. По крайней мере, забраться в ее недра как можно глубже, преодолевая сопротивление тугих мышц.
Она подмахивает тазом, стараясь сильнее насадиться на мой язык, и, чтобы подстегнуть ее, я ласкаю ее разбухший клитор пальцами. Она выдает еще одну громкую руладу, спугнувшую птиц с ближайшего дерева, и затихает, растекшись по камню. Ее ноги перестают давить мне шею в удушающем захвате, и, освободившись, я слегка кусаю ее за бедро.
— Эй! — слабо возмущается дикарка. Она пытается принять сидячее положение, но у нее выходит не с первой попытки. Кое-как совладав с телом, она склоняется надо мной, и вдруг ее глаза расширяются. Проследив, куда она смотрит, я замечаю кровавый след на коже ее бедра. Так. Стоп. Это нехорошо.
Но у болванок обычные человеческие зубы, а не клыки, как у наших оригинальных тел.
Это…
— Срань господня, — шипит она. — Теперь это не только стыдно, но еще и мерзко.
— Хм? — недоумеваю я. Я поглаживаю место укуса, проверяя целостность ее кожи, и она бьет меня по пальцам.
— Ну… что же, остается только порадоваться, что в прошлый раз я хотя бы не залетела.
Я считываю, что она больше не испытывает прежнего воодушевления, а теперь глубоко смущена и опечалена. Ее соблазнительное тело сжимается, будто стремясь стать меньше. И закрыться, спрятаться от меня. Она торопливо тянется за своей кофтой и прижимает ее к груди, стыдливо сводит колени. Я пытаюсь этому воспрепятствовать, но она отпихивает меня маленькой ступней, упершейся мне в грудь.
Я объясняю все это человеческими гормональными бурями, но испытываю потребность как-то прояснить ситуацию. Должно быть, это похоже на похмелье от стимуляторов. Я знаю, что это такое, — ничего приятного. Пока она снова не обвинила меня во всех смертных грехах, надо найти в своей черствой душе толику сочувствия. Говорят, люди хрупкие. Их тела. Их чувства.