— Этот квадрат чист, — вдруг различаю я вполне себе понятную речь, правда искаженную каким-то прибором, делающим голос похожим на голос робота. — Нужно прочесать следующий. Идем.
— Скажи это моему тепловизору, — отвечает другой чужак, почти вплотную подобравшийся ко мне. — Здесь кто-то есть.
— Они слишком тупые, чтобы спрятаться, — авторитетно заявляет собеседник. — Там, наверное, какая-то мелкая тварь.
Это определение вполне подходит ко мне. Мелкая, испуганная до смерти тварь. Мне так страшно, что я не удосуживаюсь поразмыслить, почему вообще понимаю этих двоих. Я концентрируюсь на суматошном биении сердца и приказываю ему вести себя потише. Поздно.
Голубой свет бьет мне в глаза. Я в ужасе таращусь в темное стекло шлема и не испытываю и тени радости от того, что смотрю на что-то, хоть смутно знакомое. Из моей прежней жизни. Прежняя или нет… До этого момента я не понимала, насколько мне дорога любая. Первобытные инстинкты во мне все еще слишком сильны.
Расталкивая корни, я бросаюсь бежать. В отличие от моих преследователей, двигаясь, я произвожу столько шума, что точно попадусь, — не им, так какому-нибудь хищнику вроде тигроволка. Волкотигра? Это не будет иметь никакого значения, если меня сожрут.
Мне не дают уйти далеко.
Я не чувствую боли. Ни пуля, ни бластерный заряд, или что-то еще в таком духе, не вонзается в мою плоть.
Темнота смыкается, будто кто-то просто выключил свет.
***
Красные кляксы расцветают в блестящей воде. Я прикасаюсь к поверхности кончиками пальцев, и по ней расходится рябь, словно помехи на экране старого телевизора. Помехи перекидываются на всю обстановку ванной комнаты, и мою синюшную кисть с дурацким синяком возле большого пальца. Он тоже появился сам собой. Теперь он исчезает, а следом и все остальное.
Это сон, понимаю я. Меня будит зуд в загривке, и, не открывая глаз, я растираю пузырек над последним шейным позвонком. Значит, я в больнице и отхожу после операции. Мне пересадили спинной мозг, и теперь все будет хорошо. По крайней мере, пока я не увижу счет, который не покроет ни одна страховка в мире. Но с этим я как-нибудь разберусь.
Спасибо, неизвестный демон. Так куда лучше. Теперь можешь забрать хоть всю мою кровь!
Обещаю, отныне ее качество будет на высшем уровне. М-м-м. Вкуснотища!
— Не чеши, — говорит мне кто-то. — Долго заживать будет.
Я приоткрываю веки, и глаза саднит от яркого света.
Это где же такие больницы? — гадаю я. В Швейцарии или в Израиле? Вот это, я понимаю, развитая медицина! Палата выглядит донельзя футуристичной — стерильность, обтекаемые формы предметов, окно, больше напоминающее иллюминатор космического корабля. Я кое-как встаю, чтобы посмотреть, что за ним, и мне не очень нравится то, что открывается моему взору. Я предпочла бы видеть Альпы или пустыню, а не зеленоватое небо, нависшее над лесом и розоватой землей.
Я припоминаю, что кто-то со мной говорил, и оборачиваюсь. На другой койке сидит девушка, примерно моя ровесница, с характерным для местных дикарей слегка монголоидным разрезом глаз. У нее золотистая кожа и жесткие, как щетка, черные волосы. Она одета в такую же пижаму, как и я. Надо отметить, что ткань этой пижамы, — пожалуй, самое приятное, что когда-либо вообще соприкасалось с моей кожей. Она ощущается тонкой, но в ней тепло и уютно. Слабое утешение. Я абсолютно не понимаю, где я и что происходит.
— Привет, — говорит девушка. — Я… — дальше следует сумбурный набор гласных звуков, что мне уже доводилось слышать от дикарей. Она кашляет. — Лили, — добавляет она уже разборчиво. — Так это звучит на их языке.
— Чьем языке? — спрашиваю я вместо того, чтобы проявить вежливость и представиться.
Лили пожимает плечами и морщит нос. Вероятно, не знает, как ответить на мой вопрос.
— Что это за место?
— Их станция, — делится она, становясь озадаченной. — Из какого ты племени?
Теперь уже я теряюсь, что ей ответить. Из земного, если можно так выразиться, но ей это вряд ли что-то прояснит. Как и мне.
Я, кажется, умерла, утонула в ванне, где решила полежать, донельзя опечаленная тем, что не выиграла деньги, нужные мне на лечение. Я ловлю галлюцинации, пока меня пытаются откачать в карете скорой помощи. Но усилия медиков напрасны — я все равно долго не протяну.
Я провожу ладонью по лицу, а затем снова ощупываю свой загривок. Он все еще страшно чешется. Будто…
— Ну не трогай, — повторяет Лили. — Там чип. Их всем ставят, чтобы мы могли понимать язык.