Черты лица совсем юные — он, скорее всего, был моим ровесником. Бедный дикарь. Попался этим ублюдкам, как глупый мотылек, залетевший в окно коллекционера-любителя… или, правильнее сказать, таксидермиста-любителя? Зачем его выпотрошили, оставив лишь оболочку? Чтобы увезти на родную планету и украсить им какой-то зловещий паноптикум?
Мне становится дурно, и, предвосхищая желание прочистить пустой желудок, — а питаюсь я теперь только фруктами, отчего-то уверенная, что в них сложнее подмешать афродизиаки или чем там нас травят — я принимаю, наверное, самое рациональное решение в своей жизни. Я упаковываю мертвяка обратно и лезу в вентиляцию. Мне приходится выждать несколько минут, чтобы рвотный позыв утих, прежде чем я закрепляю крышку и пускаюсь в обратный путь.
Увы, теперь запахи, наставлявшие меня в моих идиотских поисках истины, играют против. Меня снова начинает мутить. В результате, не добравшись до своей комнаты, я вываливаюсь на пол в душевой, до смерти перепугав какую-то бедную дикарку. Она причитает что-то на своем неразборчивом языке и, позабыв прикрыть срамоту, исчезает в коридоре.
Серебряный изверг, явившийся справиться, что с ней стряслось, находит меня блюющей в сливное отверстие. Он переминается с ноги на ногу у меня за спиной, и я желчно думаю, что сейчас не отказалась бы, чтобы под маской скрывался Фил. У меня к нему три тысячи новых вопросов. Ну и вообще-то, после того, как мы переспали, он просто обязан подержать волосы дамы. Так принято на Земле.
Это не он.
— Вам нездоровится? — спрашивает наследник. — Вас сопроводить в медицинский отсек?
Да лучше сразу засуньте в ящик по соседству с дохлым, выпотрошенным аборигеном, — гневаюсь я про себя. Вслух же хрипло говорю:
— Нет… спасибо…
Он еще какое-то время угнетает меня своим присутствием, пока ему не надоедает созерцать нелицеприятную картину. Оставшись одна, я включаю холодную воду и обильно орошаю свое лицо. Щеки горят, голова кружится, а на языке остался мерзкий привкус. Я прополаскиваю рот и, поднявшись, смотрю на свою кислую рожу в маленьком зеркале. Да, загибаясь от лейкемии, я и то выглядела поприятнее.
Но лейкемия меня не убила. Не убьют и эти мутные гады.
С меня хватит.
С этой мыслью я решительно направляюсь к Дину, однако в его комнате меня ждет неприятный сюрприз, — и вовсе не их торжественное воссоединение с Лили, закрепленное дружбой тел на серых простынях. Дина нет.
Ничего, — быстро говорю я себе. Сейчас время обеда, он может быть в столовой или прохлаждаться на территории, или…
Я обегаю всю станцию, но так и не нахожу нигде этого смуглого ублюдка. Изо всех сил я приказываю себе не поддаваться панике. Да, он свалил. Но сдался он мне? Я справлюсь…
Проторчав весь день в «школе» над глупым учебным фильмом о воде, содержание которого завлекло бы только пятилетку, я окончательно падаю духом. Уже без прежнего рвения, я обхожу станцию и, рискуя репутацией в глазах всех аборигенов и особенно ревнивой Лили, снова заглядываю в комнату Дина. Вот-вот наступит отбой, и серебряные фашисты пойдут разгонять обезьянок по койкам. Вечерние феромоны, на горшок и спать!
Ему лучше бы вернуться.
Он не возвращается.
Подгоняемая молчаливым надзирателем, я уныло плетусь к себе и, забравшись на койку с ногами, провожаю взглядом кислотные всполохи заката. Над лесом поднимается первая местная луна, а две других, поменьше, следуют за ней, как фрейлины за своей холодной и властной королевой.
Вот и все.
Нет веры мужикам, особенно бывшим парням бывших подруг. Гнилостный привкус предательства захлестывает меня с головой. Дин был единственным из аборигенов, кто, как и я, понимал, что наследникам нельзя доверять. Он пытался докопаться до правды.
И…
А если он не сбежал? Если его тоже прикончили?
Выходит, я следующая?
С шипением открывается дверь. Я поднимаю глаза, в очередной раз готовясь встретить смерть, на сей раз явившуюся уже не в виде медицинского заключения или зловещей Тени, сотворенной из тьмы моей ванной комнаты. Смерть закутана в серебро, что на ощупь мягче самой тонкой кожаной перчатки. Странный материал. Странные люди будущего.
Наследники. Вампиры… Я уже ни в чем не уверена.
Палач давит на панель у входа, отсекая нас от коридора. Лишь удовлетворившись, что нам никто не помешает, он тянется к застежкам своей маски. Я узнаю его движение — кошачью плавность, повадки хищника, заключенные в крупном теле, которому самой природой предписано быть тяжелым и неповоротливым. Но все они — эти твари — передвигаются так мягко и неслышно, словно скользят над землей.