— Что ты здесь делаешь?! — восклицаю я со смесью негодования и облегчения.
Мой ночной гость — Фил. И, кажется, он пришел не за тем, чтобы меня убить. Ну, по крайней мере, прежде наше общение строилось по другому сценарию. Не исключаю, что этому пора измениться.
[8]
Филип Марлоу.
На мгновение реальность расщепляется, и два образа наслаиваются друг на друга. Стерильный воздух комнаты смешивается с густым влажным паром, исходящим от ванны, наполненной темно-красной жидкостью. Поверхность сияет, отражая тусклый свечной свет. Глаза девушки в отражении кажутся черными в полумраке. Они устремлены на меня. Ее губы произносят:
Увы, твой вид невыносим.
Видение оседает болотной ряской на дне озера, и окружающему миру возвращаются прежние чистота и прозрачность. Я стою, пытаясь окончательно стряхнуть последствия морока, а дикарке, кажется, надоедает ждать, пока я изволю объяснить, почему я здесь. Я и сам не знаю, но это показалось мне правильным.
Знаю.
Черты девчонки расслабляются, тревога сменяется равнодушием. Она делает пару шагов назад и изможденно опускается на свою койку. Вторая кровать пуста. Та узкоглазая особь, видимо, не выдержала соседства с полоумной. Или они не поделили мальчишку-мулата. Собственно… Он – главная причина, почему я пришел. Я своими глазами видел его бегство.
Не так: я дал ему уйти, поддавшись охватившему меня странному порыву. Я до сих пор пытаюсь понять, что это было, но, по всем признакам, похоже на ревность.
Ревность – не свойственна нашему виду. Я спокойно воспринял, что Офелия выбрала себе в спутники моего друга, и желал им исключительно счастья. Но тогда я не разгуливал в чужом теле с его причудами, да и не страдал от галлюцинаций наяву.
— Так что тебе нужно? Ты убьешь меня? – торопит девчонка, очевидно, утомившаяся играть в гляделки. Она спрашивает это без страха, а с поразительным смирением. Она не боится. От ее одежды и тела исходит слабый запах, но это застаревший пот. Она боялась раньше, до моего прихода. Сейчас ей будто бы все равно.
— С чего это? – теряюсь я. Я аккуратно сокращаю расстояние, и, рассудив, что так буду меньше давить своим присутствием, сажусь не рядом, а напротив, невольно копируя позу дикарки. Мы словно шахматные фигуры на разных сторонах доски, еще не вступившие в открытую конфронтацию, пока игроки оценивают своих соперников. Разговор предстоит долгий. Мне надоело плутать в темноте и я хочу получить ответы. Я думаю, что и она бы не отказалась прояснить кое-какие вещи.
И, конечно…
— Ну, ты же сказал, что вы вампиры, — чуть раздраженно напоминает дикарка, — а значит, вы нас съедите. Или… как это правильнее назвать? Высосете кровь?
— Но ты мне не поверила, — откликаюсь я.
— Я видела кое-что, что заставило меня передумать, — заявляет она, и, минуту поторговавшись с собой, выдает, — к черту! Я нашла труп того парня. Что вы с ним сделали!? Он похож на использованный гондон! Шкурка… но, ладно, понятно с кровью. Но где органы и всякие внутренности? Вы их съели? Так будет с каждым из нас?
Я теряюсь и рефлекторно тянусь к загривку, но пузырек под кожей не позволит мне связаться с Акаши и спросить ее совета. О чем говорит эта полоумная? Какой труп, какие, к чертям собачьим, отсутствующие органы?
— Эй-эй, притормози, — прошу я, — я без понятия, о чем ты. Ваш вид слишком ценен, вы неприкосновенны.
— Ага-ага, — фыркает девчонка, — я тебе покажу…
Она вскакивает с места. Жилка на ее шее пульсирует, и кровь, разгоняясь, заводит свою завораживающую песнь. Теперь дикарка испугана, хотя это, пожалуй, не самое подходящее слово. Она в панике. Она сжимает и разжимает кулаки, шумно дышит, и смотрит на меня так, будто я сообщил ей, что собираюсь выдрать ее сердце голыми руками. Это заманчиво. Но, отделенное от всей системы организма, оно перестанет гнать кровь по телу и превратиться в бессмысленный комок мышц.
Судя по всему, она серьезно настроена отвести меня к своей находке. Но нет – мы не будем ночью слоняться по станции, тем более вместе. Все это никак не вписывается в мой план – не отсвечивать, а наблюдать и собирать информацию. Наследники, а заодно и крыса, сразу же всполошатся.
Дикарка делает рывок в направлении двери, но я перехватываю ее по пути и усаживаю обратно на койку. Ее трясет в моих руках, и хоть ее глаза становятся остекленевшими от влаги, она не плачет. Просто сидит, напряженная и зажавшаяся, как натянутая тетива.