Я разыскиваю мертвеца, что по словам моей чудаковатой дикарки, должен выглядеть, как «использованный гондон», но его нигде нет. Воспользовавшись своим уровнем доступа – о котором нельзя знать никому из коллег – я методично проверяю все помещения, и, конечно же, ячейки криогенной камеры. На свой страх и риск, я суюсь в кабинет доктора Браун, и в списке аборигенов действительно насчитывается на одно имя больше, чем мне удается насчитать в столовой.
Но не сожрали же его? Быть может, он смылся, как и тот негритенок? Я своими глазами видел, как приятель Кристины по-обезьяньи карабкался на крышу, чтобы не попасться ночному патрулю, а после радостно скакал в направлении леса. Эти кожаные мешки довольно прыткие. При желании они давно бы разбежались кто куда, да только не все стремятся на волю. Многим бесплатная кормежка и безопасность стали милее свободы.
Раскаиваюсь ли я, что дал мальчишке уйти? Нет, нисколько. От одного сбежавшего аборигена у Луизы Ришар и ее конвента не убудет, а мне стало куда легче на душе. Кристина тоже будто бы успокоилась – теперь ее рвение «разобраться во всем» сводится к расспросам о нашем мире. Она больше не пытается удрать. И, наслаждаясь ее обществом, я мелочно подумываю, что ничуть не расстроен расследованием, зашедшим в тупик.
И слишком расслабляюсь. Доктор Зануда ловит меня в своем кабинете с поличным. Она не кричит, не поднимает тревогу, а сложив руки на груди, смотрит на меня так, будто учится воспламенять взглядом. А после грубо отпихивает меня с дороги и садится за свой компьютер. Я так и остаюсь на месте, дожидаясь разбора полетов.
— Ты узнал все, что нужно? – будничным тоном интересуется она.
— Пропало двое аборигенов, — говорю я, — я хотел…
— А я хочу, чтобы ты не трогал мои вещи, — передергивает Браун, — я знаю, зачем ты здесь.
— Надо же… — роняю я, — и зачем же?
Доктор откидывается на кресле и всем своим видом демонстрирует величие ее интеллекта, подтвержденное кучей степеней и регалий, над моим – жалкого «солдафона», вернее — полицейского пса. Раз уж ей известно больше, чем она дала понять в день нашего знакомства.
— Все образцы достигают орбиты, — вместо ответа сообщает доктор Зануда, — и искать утечку нужно там. Но раз Луиза отправила тебя сюда, будь добр, делай свою работу. Какого хрена мартышки разбегаются? Чем ты, блядь, занимаешься?
— Ого, — я присвистываю, подивившись нелицеприятной ругани, осквернившей просвещённый ученый рот, — даже так. Пойти и притащить Маугли обратно?
— Было бы неплохо, — замечает Браун, — и держи свой член подальше от местных. Ты думаешь, я не в курсе о ваших шашнях с образцом 87? Что это за гребаное извращение? Продолжишь в том же духе, я тебя отключу. И мне плевать, что Луиза настаивала на твоем присутствии.
Меня так и подмывает расспросить, почему, но я догадываюсь, что доктор не ответит.
— О, а тут ничего не делается без твоего ведома, — подмечаю я.
— Результат моего iq-теста – двести пятнадцать, — самодовольно говорит Браун, — я давно все поняла, но мне было интересно, как далеко ты готов зайти.
Я покидаю ее, закипая от гнева. И хотя злиться мне стоило бы только на себя, я обращаю свое недовольство на эту нарциссичную тварь. Пусть только попробует меня отключить! Я возьму корабль и отыщу эту гребаную планету. Я не позволю разлучить меня с…
Прекрасно, Фил.
Увы, доктор Браун абсолютно права. Моя зависимость от этой девчонки – ее странной предыстории, ее тела, запаха, мыслей о ее крови, слишком быстро прогрессировала и вышла за рамки нормальности. Но я виню во всем болванку – меня предупреждали, что обилие тактильных ощущений и суррогатных эмоций может дестабилизировать психику. Мы привыкли к умеренности, к полутонам. От чувств – настоящие они или нет – клинит мозг. Я даже стал забывать, зачем отправился в миссию. Будь у меня хоть толика здравомыслия – сам попросил бы Браун меня отключить и вернуть в свое тело.
Проблема заключается в том, что теперь я не представляю, как жить в нем дальше. Оно холодное, мертвое и пустое. Придется, наверное, отправиться в спячку на сотню-другую лет, чтобы навести в мыслях порядок и забыть специфический опыт пребывания здесь. Через сто лет Кристины уже не будет в живых. Человеческий век короток. В масштабе нашего вечного существования это просто мгновение. Вспышка сверхновой где-то на просторах обозримой Вселенной.
Эти размышления наводят на меня тоску. Наблюдая девчонку с дальнего конца столовой, я пытаюсь запечатлеть на сетчатке ее черты, мимику и движения, чтобы сберечь для будущего себя. Она по-прежнему жрет одни фрукты, с чего-то решив, что остальная пища отравлена. Но мне нравятся ее странности, дикие речи и желание узнать про нас побольше. Даже если все ее слова – чудаковатые фантазии дефективного представителя вида – она все равно отличается от остальных.