Браун, — мысленно взываю я, надеясь, что канал открыт и она сможет меня слышать. Но в эфире воцаряется тишина. Браун, что нам делать? Какие указания?
Пробежав весь корпус, я вламываюсь в блок персонала и получаю объяснение, почему наш доблестный командир прекратила давать бесценные наставления. Болванка доктора валяется посреди коридора лицом вниз в окружении лужицы субстанции, натекшей из раны. Из ее спины торчит целый пучок примитивных копий. Перевернув доктора, я вижу остекленевшие глаза андроида. Браун уже далеко. Сейчас она, скорее всего, мечется по своему координационному центру, встречая коллег, очнувшихся в капсулах с дикой мигренью.
Но я еще здесь. И я должен найти Кристину, потому что у нее нет резервной копии и тела, оставленного за тысячу световых лет отсюда в безопасном месте. Мне нужно убедиться, что она в порядке, что…
Удар в спину сшибает меня с ног. Я врезаюсь в стену и группируюсь, чтобы дать отпор нападающему. По злой иронии – это тот самый мальчишка, которого я отпустил.
Это просто обязано было мне аукнуться!
Он не испытывает и тени благодарности, а с боевым кличем бросается на меня с копьем наперевес. Мы катаемся по полу, борясь за владение этим грубым оружием, но в коридор влетает еще парочка аборигенов. Когда первое копье входит мне в грудную клетку, выдох получается сам собой. Меня мало утешает, что мне в кои-то веки удалось принять необходимость гонять воздух по телу. Сейчас он его покидает – со свистом через рану в груди. Второе и третье копье еще улучшают вентиляцию.
У меня темнеет в глазах — процессор болванки реагирует на повреждения и принимается оценивать урон, но ощущения проступают и через гаснущий свет. Я чувствую, как жидкость струится по скафандру и моим рукам, которыми я пытаюсь воспрепятствовать этой утечке.
Я думаю, что вот-вот проснусь на станции, но вместо этого вижу последнее утро, проведенное в постели моей дикарки. Она сонно и ласково льнет ко мне, притираясь горячей промежностью к бедру, и покусывает меня за подбородок. Ее тело мягкое и жаждущее, и болванка отзывается на него. Заменитель крови циркулирует в венах все быстрее, направляя ее к члену. Туда же стремится и маленькая ладонь Кристины. Она поглаживает меня и шепчет на ухо:
— Утренний стояк, безусловно, был вам жизненно необходим для этой миссии, да?
— Создатели болванок помешаны на реализме, — говорю я, — они хотели, чтобы мы были такими же, как вы.
— А я надеялась, что ты скажешь что-то приятное, - ворчливо замечает она, — например, что это я провоцирую такие реакции твоего тела.
— Да, но… — начинаю я.
— Поздно, — смеется она, — уже не зачтется.
Поздно — повторяю я про себя. Веки становятся тяжелыми, и разлепить их оказывается не просто. Коридор опустел – все аборигены куда-то пропали, побросав поверженные тела колонизаторов. Я тянусь к ране и натыкаюсь на древки копий, глубоко вошедшие в искусственную плоть. Рука ощущается чужой и непослушной, как в самом начале пребывания в этом теле. Пальцы скользят по заменителю и кисть падает вниз. Ткань вся пропиталась влагой.
Кажется, это конец.
Небытие наплывает на меня мягкими волнами. Я чувствую, как умирает андроид, как умираю я — ведь пока мы еще едины. Это странное, ни на что не похожее чувство — наблюдать это изнутри и будто со стороны. Сердце ухает все медленнее, с каждым ударом выталкивая новые порции заменителя мне на руку.
Я делаю вдох и с сиплым звуком выпускаю изо рта последнюю порцию кислорода.
Теперь все.
[9]
Кристина.
Стоит мне только порадоваться, что жизнь налаживается, судьба обязательно отвешивает мне новую оплеуху. Вероятно, я проклята. Быть может, наступила на ногу в метрополитене какой-то цыганке. Или это сделала моя мать — ее тоже не назвать особо удачливой. Или, или. Итог неизменен: я карабкаюсь в вентиляцию, рассчитывая переждать бурю там. Я надеюсь, что наследники разберутся, что происходит и все будет как раньше.
С каких пор я прониклась к ним симпатией, забив на свои подозрения в их адрес во всяческих злодеяниях? Пожалуй, с тех самых, как один из них стал моим парнем. Ну, я так величаю это про себя. Наша связь ближе всего к моим представлениям об отношениях, и точно ближе, чем все, что было между мной и любым другим земным мужиком.